Страница 42 из 58
Cтатуя Чхоллима в Пхеньяне, КНДР.
Фото: Nicor, 2012. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0
От лошадей настоящих и мистических перейдем к кукольным.
В корейских придворных обрядах эпохи Чосон существовал любопытный ритуальный предмет — бамбуковая лошадь. Под названием
чуканма
(竹鞍馬, буквально «бамбуковая оседланная лошадь») скрывался макет коня, сделанный из бамбукового каркаса и бумаги. Его использовали в государственных похоронных церемониях и поминальных ритуалах, когда нужно было символически сопроводить умершего правителя или высокопоставленного сановника в загробный мир. Существовало и близкое по форме, но иное по смыслу изделие —
чуксанма
(竹散馬, «бамбуковая расседланная лошадь»). Это тоже была условная бамбуково-бумажная лошадь, но уже без седла, что подчеркивало другой статус или стадию ритуала: в одних описаниях оседланная лошадь связана с достоинством и властью умершего, в других расседланная символизирует окончательное снятие земных обязанностей и званий.
После завершения церемонии такие лошади не хранились. Их обязательно сжигали: считалось, что именно в виде дыма, поднимающегося к небу, ритуальные предметы лучше всего достигают мира духов и могут сопровождать душу умершего. Подобная логика передачи в загробный мир через огонь и дым характерна для многих восточноазиатских культур: материальный макет на время нужен живым, а затем, будучи уничтоженным, он как бы переходит в распоряжение предков.
По корейскому средневековому этикету чиновник, проезжая мимо дома уважаемого конфуцианского ученого или посвященного ему святилища, обязан был слезть с коня и пройти этот участок пути пешком — так он демонстрировал почтение. Если же он сознательно не спешивался, а продолжал ехать верхом, это считывалось как тонкий, но очень понятный знак протеста. В обществе, где открытая критика могла стоить карьеры или жизни, подобные немые жесты становились частью политического языка.
Давайте посмотрим, как это работало, на примере Квон Гына (1352–1409) — одного из первых и наиболее влиятельных неоконфуцианцев раннего Чосона, который сыграл важную роль в идеологическом обосновании смены династии Корё на Чосон. Переход власти в 1392 году сопровождался заговором, казнями и радикальным переломом привычного мировоззрения, поэтому к тем философам, кто поддержал новый порядок, относились очень неоднозначно: их одновременно считали строителями новой эпохи и предателями старой династии.
Квон Гын выступал за легитимность новой власти и фактически отказался от верности дому Ван, который правил в Корё. Для части чиновников это было неприемлемо. Они не устраивали публичных демаршей, но, проезжая мимо дома Квон Гына или святилища в его честь, демонстративно не слезали с лошади. Так они показывали: да, внешне мы подчиняемся новому порядку, но этого человека не признаём. Напротив, те, кто уважал Квон Гына и соглашался с его ролью в обосновании династии Чосон, обязательно спешивались и тем самым встраивались в противоположный лагерь памяти.
Примечательно, что подобные ритуальные жесты могли жить дольше самих участников событий. Место, где жил или почитался философ, превращалось в своего рода тест на позицию: спешился или нет. И эта немая формула согласия и несогласия могла передаваться из поколения в поколение, делая политическую и моральную оценку людей прошлого частью повседневного движения по городу или дороге
[52]
[Keum Jang-tae. Confucianism and Korean Thoughts. Seoul: Jimoondang, 2000. (Korean studies series, 10).]
.
И еще одна история — не совсем мистическая, зато широко известная в Корее благодаря детской песенке. История о том, как хваран Ким Юсин неудачно съездил к возлюбленной.
Ким Юсин нам уже встречался в истории о проданном сне. В корейской литературе очень много разных историй о нем и его семье, поскольку явно он был незаурядной личностью и хорошим военачальником. Но среди историй о том, как он мог вдохновить своих подчиненных, сымитировав возвращение на небо упавшей звезды с помощью обычного лука и подожженной стрелы, или как он мог общаться с животными и понимать знаки природы, есть немало личных, и ниже — одна из них.
Была у Ким Юсина любимая девушка. Он не был на ней женат, и, говорят, была она и вовсе певичка. Любовь отвлекала Ким Юсина от военных сражений, потому что мысли все крутились вокруг очаровательной красавицы. Решил он с ней порвать, и, хоть тяжело это было им обоим, Ким Юсин оставался тверд и страдал на расстоянии.
Но однажды он выпил лишнего и заснул, сидя на лошади. А лошадь пошла привычным маршрутом к дому, где ей расчесывали гриву и вкусно кормили овсом. К дому красавицы. Едва девушка увидела Ким Юсина, как сбежала по ступеням и кинулась к возлюбленному. Но и Ким Юсин очнулся от своей дремоты и обнаружил себя посреди дома той, к кому ни в коем случае обещал не приезжать. Клялся-обещался, а вот он, нарушает все обеты. Разгневался Ким Юсин на себя и на лошадь, но сам он нужен еще был Силла, а вот лошадь, предательница, жизни была недостойна. Потому отрубил Ким Юсин ей голову одним ударом.
История умалчивает, как к этому отнеслась красавица, на чьих глазах и в чьем дворе была убита лошадь. И как дальше до своего дома добирался Ким Юсин.
Овцы, козы и бараны
Как таковых мифов именно об овцах нет, но они тем не менее были важны для корейских ритуалов, поэтому обойти их стороной никак нельзя. Овец на Корейском полуострове держать сложно: не тот климат, не те пастбища, да и с болезнями у них здесь исторически все было плохо. Считается, что впервые овцы появились в Корее в период Корё, когда их завезли из государства Цзинь. В хрониках Корё и Чосона время от времени мелькают упоминания о стадах, но эпидемии постоянно косили животных, поэтому ни крупного поголовья, ни устойчивой «овечьей экономики» здесь не сложилось. Тем не менее овцы постепенно вошли в культурное воображение: известны и ткани с их изображениями, и редкие описания живых животных.
Особенно активно овец разводили в период подчинения Корё монгольской династии Юань (XIII–XIV века). Лучшими условиями отличался остров Чеджудо — теплый, зеленый, относительно безопасный. Там существовали крупные пастбища, где содержали завезенных монголами лошадей и овец. Но даже так овцы не стали привычным продуктом корейской кухни. В Позднем Чосоне баранина была скорее дворцовой редкостью и шла в основном на ритуальные жертвоприношения при дворе, а не на повседневный стол.
Китайский селадон в форме овцы.
National Museum of Korea