Проклятие египетской жрицы

Когда мы вернулись в мой барак, сковородка на плитке была пустая, видно, Сеня подчистил остатки картошки с тушенкой. А может, и Сан Саныч приложился — из-под его двери еще пробивался свет. Мишель включила плитку и плеснула в сковородку растительного масла. Я нарезал черный хлеб кусочками и бросил на сковородку. Наша команда работала по плану, разработанному по дороге от Марго. Я открыл банку шпрот, выданную каждому на обед, и долил из нее масла в сковородку. Скоро запах копченой рыбы дошел до Сени. С транзистором под мышкой он влетел на кухню. Первые бутерброды из жареных хлебцев со шпротами уже лежали на красивом блюде из Клавиной коллекции кухонной утвари.

— Что за праздник? — оживился Сеня и облизнулся на бутылку ликера на столе.

— Будем поминать Герхарда, — сказала Мишель и слово в слово пересказала историю про ее экзамены по русскому.

— Чего только в жизни не бывает! — согласился наш полуночный гость и выключил транзистор. — Откуда напиток? — он принялся деловито открывать бутылку.

— От Марго.

— Грехи замаливает! На помин души расщедрилась, сучка! Так с нее надо было тогда и за мальца взять, да и за Миху!

Мишель насторожилась и тут же хотела задать вопрос. Я остановил ее, сжав руку с лопаткой, которой она переворачивала хлебцы. Сеня тем временем ловко расставил четыре стопки.

— Сан Саныча будем звать? — он задумчиво взял пятую стопку.

— Может, он спит уже, — ответила Мишель, прикидывая, что спиртного и так в обрез, — придет, так нальем и ему.

— Тоже верно! Его дело стариковское, кефир, сортир, и храпи, как сто мортир! — прошептал Сеня и убрал стопку в шкафчик.

Когда все бутерброды были готовы и все стопки налиты, наш балагур взял опустевшую консервную банку.

— Шпроты рижские, — прочитал он, — держи, сыщик, свой родной продукт, и положил один бутерброд на четвертую стопку, предназначенную Герхарду.

— Он был из Таллина! — возразила Мишель.

— Ну, не чокаясь! — не стал спорить Сеня и, не дожидаясь нас, заглотнул содержимое стопки. — Ух ты, как Клавкино варенье! — крякнул он, а потом вдруг открыл рот и пару раз хватанул воздух.

Удивленно взглянув на бутылку, он тут же налил себе снова. На этот раз он шумно выдохнул, прежде чем залить в себя ликер.

Мы его не останавливали. Вечеринка повторяла посиделки у Марго, с той лишь разницей, что в этот раз захмелел не только объект допроса, но и сама допросчица. Я с подозрением посмотрел на бутылку и отпил из своей стопки. Сначала было приторно сладко, потом обожгло корень языка. Я повернул бутылку этикеткой к себе. Пол-этикетки занимали иероглифы, внизу же мелким шрифтом было продублировано на английском: «малиновая эссенция на семидесятипроцентном пищевом спирте».

«Похоже, китайская пищевая добавка с мартини не подружилась!» — забеспокоился я, глянув на Мишель, и поторопил ее с первым вопросом.

Но вместо вопроса, почему Сеня отказался мыться со мной в бане из-за трех походов на болото, как было обговорено заранее, я услышал:

— А почему ты сказал, что Марго должна проставиться и за Миху, и за мальца? И кто такой малец?

— Да пацаненок этот, который денатуратом отравился! Тоже вон из Риги! — Сеня снова взял банку из-под шпрот и отогнул крышку.

Мишель попыталась возразить, но я опять успел ее остановить. Допрашиваемый достал из кармана «Беломор» и закурил.

— Это же наша цаца его довела! Задницей крутила, на коктейли звала! А пацаненок ведь и не пил совсем! — Сеня стряхнул пепел в банку из-под шпрот.

Я долил ему остатки ликера и поставил чайник. Сеня выпил. Хорошо затянулся и в задумчивости уставился на полную стопку, накрытую бутербродом.

— Точно! — обрадовался он пришедшей мысли. — Если пацаненок не пил, то ему и не надо!

Я не стал напоминать, что это стопка Герхарда.

Он снял бутерброд и прикончил стопку одним махом.

— На твой родной продукт мы не претендуем! — Сеня поднял со стола упавшую шпротину и положил обратно на хлебец. — Так во-о-т! — протянул он. — Мне потом Виталик все в красках рассказывал, как она мальца опоила да делала с ним что хотела! Ему-то с вышки все было видать! Эта извращенка, не поверишь, специально шторы открытыми оставляет, чтобы солдатиков смущать! А малому много ли надо? Поди узнал, что его в бинокль всем взводом, как порнушку, смотрели, да и не выдержал. Виталик, он ведь всех своих дружков на тот спектакль позвал, они тогда чуть вышку не завалили! Ну и как парню после этого по базе ходить, когда каждый салага на него с ухмылочкой смотрит?! Вот и наложил на себя руки, царствие ему небесное, — Сеня с грустью посмотрел сквозь окно на небо.

Я делал вид, что не слушаю и молча разливал чай.

— Мне покрепче! — он отодвинул мою руку с чайником и плеснул себе до краев заварки. — Жалко парня, — вздохнул он. — Надеюсь, что в ихней вере Господь самоубийц привечает! Что, красавица, привечает али нет? — Сеня толкнул клюющую носом Мишель.

Локоть, на который та опиралась, соскочил со стола, и она чуть не нырнула подбородком в горячий чай. Я успел накрыть кружку ладонью, но Мишель сама сумела удержать голову и лишь слегка коснулась моей руки. Открыв глаза, она увидела перед собой кружку и вцепилась в нее обеими руками, как будто замерзла.

— И Миху тоже эта лярва загубила! — Сеня шумно зацедил горячий чай. — До пацаненка-то она с ним, с Михой, шашни крутила, больше-то на нее никто не зарился. Буржуины русского не знают, на них ее сладкие речи не действуют, да и воспитания они другого! А Миха под носом у Клавки блудил и хоть бы ему что! А Марго он и не нужен был вовсе! Она малого тогда обхаживала, но как узнала, что химиков разгоняют и малой уедет, за Миху взялась. Окрутила мужика да и бросила за ненадобностью, когда выяснилось, что пацанчик-то никуда не уезжает. Тот глупыш на свою погибель решил с биологами остаться! Я думаю, что из-за вертихвостки этой и остался!

— А как же ее муж? — после чая Мишель пришла немного в себя.