Страница 92 из 135
— В прошлой жизни я была Марией Магдалиной.
— О, я всегда это знал, — ответил я.
— Откуда?
— Запомнил, как вы омывали мне ноги.
Она вздрогнула, вытаращилась на меня и рассмеялась.
Эта женщина переживала мучительную боль, не имея внутренних ресурсов с ней справиться, поэтому ей пришлось держать на расстоянии невыносимую реальность, удалившись в мир приятных фантазий. Через игру я проник в мир ее бреда, и на миг она почувствовала себя менее одинокой, оказавшись в этом мире с человеком, который понимал функцию ее иллюзий: вынести невыносимую утрату. Она бессознательно постигла мудрую теорию Зигмунда Фрейда о том, что бред — попытка человека вернуть безвозвратно утерянное.
Через некоторое время эта женщина умерла от рака в хосписе. Перед смертью она сказала: «Видите, я вам говорила, что за мной охотятся нацисты. Они знали, что я рожу Спасителя. И заразили меня раком». Улыбнувшись сквозь слезы, я отказался от своих врачебных амбиций и согласился с ее бредом, ведь это была единственная нить, придававшая смысл ее текущей реальности. Ее мания величия оставалась единственным талисманом, дававшим ей успокоение перед лицом смерти, не считая, конечно, наших отношений.
На похоронах ее дети поблагодарили меня за работу. «Представляю, как вам тяжело. Мне известно, как много она для вас значила», — сказал один из них. Тогда я решил, что они проецируют на меня свое горе. Но на самом деле это я спроецировал свое горе на них. Мне действительно было тяжело. Моя пациентка находила утешение в бреде, а я — в своих проекциях. Мы все болезненно переживаем жизненные потери. Иногда они становятся невыносимыми, и разум не выдерживает давления. Однако при определенной жизнестойкости разрушение иллюзий и смерть идентичности приносят возможность перерождения и проявления истинного «я».
Смирение
Не в силах совладать с жизненными потерями, мы можем утешаться бредом. Но если потери все-таки удается перенести, это всегда происходит через опыт смирения, причем смирение всегда случается «само собой» — его нельзя форсировать.
Одна моя пациентка сокрушалась: «Моей матери диагностировали рак. Врачи не знают, когда она умрет. Возможно, через несколько дней или месяцев. Стоит ли давать ей полные порции еды? Врач говорит, что ей все равно. Как мне поддержать в ней жизнь? Медсестры говорят, что я должна смириться и отпустить ее. Я должна смириться?»
Когда умирают близкие, нам, конечно, хочется, чтобы они жили, но смерть все равно появится на пороге. Мы не знаем, что делать, потому что смерти невозможно помешать.
В книгах все время повторяют, что мы должны научиться «отпускать», но отпускать близких не надо. Надо лишь принять происходящее. Когда мы принимаем смерть, «отпускание» случается само собой. Деревья же не противятся зиме: они роняют листья.
Смерть не требует, чтобы мы отпустили близких и они могли спокойно уйти. Но что же мы тогда должны отпустить? Когда мы держим за руку умершего близкого, внутри что-то поднимается. Жизнь близкого человека, наша тоска по неслучившемуся — все проходит через это рукопожатие. Мы не хотим мириться с их смертью, но их холодные руки свидетельствуют, что они уже смирились и призывают нас смириться с тем, что нам уже неподвластно. Они прислушались к смерти — сможем ли мы прислушаться к их рукопожатию?
Прошлое — это прошлое, а настоящее — это настоящее. Пока наши близкие еще могли дышать, мы не теряли надежду на будущее. После их смерти умерла и надежда. Не нужно их отпускать: они навек останутся в наших сердцах. Пролитые слезы и крики отчаяния послужат напоминанием о нашей способности любить, которая никуда не денется после смерти близких.
Смирение перед реальностью — не что иное, как умение признать факты. В схватке с реальностью отрицанию никогда не победить. Не нужно ничего делать, и нет идеального способа прожить утрату. После потери близких в каждом из нас бушует река горя с опасными порогами. Ее воды будут шуметь, пока океан принятия не поглотит нашу скорбь. Ускорить течение этой реки невозможно, ведь этот поток любви и есть наше истинное «я». Втекая в свою сущность и находя успокоение в тишине и неподвижности, мы понимаем, что последним даром умерших близких нам был призыв к смирению.