Страница 74 из 80
Оцепенение Арсена прошло. Он встал и, чувствуя, что делает нечто такое, что со стороны может выглядеть смешным или глупым, прикрыл дверь в комнату мальчика.
— Зачем? Там же никого нет, — удивленно спросила Сима.
Арсен вернулся, сел, разлил коньяк по рюмкам.
— Что ж, пить так пить!..
Одним глотком выпив свой коньяк и не дав Симе дотронуться до своей рюмки, он деловито обнял ее и, чувствуя внутри странный, непривычный холод, запрокинув ей голову, прижался к губам.
Потом он лежал под прохладной чистой простыней и курил.
Она же, в пеньюаре, накинутом на плечи и только символически прикрывающем ее наготу, от которой она, впрочем, не чувствовала неловкости, сидела, прислонившись спиной к коврику на стене, подобрав ноги под себя, и мелкими глотками, смакуя, попивала коньяк.
— Ты чем-то недоволен? — спросила Сима после очередного глотка. — У тебя мрачный вид.
Он не ответил. И ее поза, и этот коньяк мелкими глотками, и сам вопрос показались Арсену знакомыми, где-то уже увиденными им. «В кино, что ли?» — вяло поворошил он память, но не вспомнил.
— Дай мне тоже сигарету.
Арсен не любил, когда женщина курила, но тут ему было все равно. Он достал из пачки сигарету.
— Прикури от своей, — почти приказала Сима.
Он прикурил и небрежно сунул ей в рот.
— Ты не хочешь мне отвечать?
— Что отвечать?
— Отчего ты вдруг помрачнел? Может, я что-то не то сделала? Тебе со мной было плохо? — допытывалась она, стряхивая пепел в пустую рюмку (это тоже показалось Арсену уже где-то виденным).
— Нет, обыкновенно.
— Хм… Ты и жене так отвечаешь?
— Ты мне не жена.
— Ты не любишь, когда другие говорят про твою жену?
— Нет.
— Черт возьми, везет же некоторым! — рассмеялась Сима. — Кстати, ты бы хотел, чтоб я была твоей женой?
— Нет.
— Почему?
— Ты слишком… — Арсен заколебался, подбирая слово побезобиднее, — искушенная…
— Скажи уж прямо — порочная.
Арсен промолчал. Сима обидчиво хмыкнула.
— Просто удивительно, до чего все мужчины одинаковы! Получаете свое, а потом нас в чем-то вините… Мой муж после каждой ночи вспоминает свою первую жену: такая чистая, такая скромная, такая стыдливая… А ведь сам жаловался, когда мы познакомились, — мол, до смерти постная, это нельзя, то неприлично, это стыдно, и каждую ласку воспринимает как отклонение, не женщина, а яловая корова, одна тоска с ней!
Она перевела дух и добавила уже менее сердито:
— Ты, кажется, ничем не лучше него — порочная, непорочная! Будто только вчера из деревни!
Арсен невольно улыбнулся.
— Это ты точно заметила. Я на самом деле из деревни.
— Что? Ты что, серьезно?
— И, между прочим, люди там не хуже вашего знают, что такое любовь.
— Вот как! Просвети, пожалуйста.
Он злился и на себя, и на нее, знал, что несправедлив к ней, чувствовал, что сейчас скажет несусветный вздор, и все равно не удержался.
— Вы превратили любовь в игру и перестали ей доверять. Поэтому она вас не удовлетворяет до конца. Чтобы скрыть от себя же ее ущербность, вы обставляете ее вот такими побрякушками. — Он показал на коньяк и сигареты. — А это уже косметика для любви, ей-то вы больше доверяете.
— А в деревне все иначе? — спросила Сима, насмешливо скривив губы.
— Там есть заботы поважнее: то град, то засуха, то заморозки не ко времени или еще какая напасть… — Арсен умолк и с любопытством взглянул на Симу. Она схватила со стола фарфоровую пепельницу в форме персидского чарыха и замахнулась на него:
— Чертов моралист! Я тебе башку разобью!
Арсен рассмеялся.
— Ты скорее чужое добро разобьешь, лучше возьми бутылку.
Сима положила пепельницу и тихо заплакала.
— За что ты со мной так?
Арсен привлек ее к себе.
— Я ведь неотесанный деревенщина, так что ты на меня не очень обижайся.
Она перестала плакать, утерла слезы и внимательно посмотрела на него.
— Ты в самом деле из деревни или шутишь?
— Деревенщина чистой воды, без примеси — как раз то, что вы тут называете «дярёвней».
— Чем же ты занимался в своей деревне?
— Был агрономом, выращивал виноград. — Арсен пощелкал ногтем по бутылке. — Очень возможно, что вот этот коньяк изготовлен из моего винограда.
Сима скосила глаза на бутылку.
— Ты окончил институт?
— Да, конечно.
— Почему же ты сейчас в городе?
— После тюрьмы… — немного помешкав, ответил он.
— После чего?.. — Сима медленно натянула на себя пеньюар, кое-как прикрывая свою наготу. — Ты сидел в тюрьме?
— Было дело, — усмехнулся Арсен.
Сима недоуменно покачала головой.
— Черт побери, у меня, оказывается, роман с начинкой! — заметила она с несколько наигранным смехом. — Любовник из сельских проповедников нравственности, с высшим образованием и уголовным прошлым. Горчичка что надо!
— Не обольщайся, — вздохнул Арсен. — На служебной машине я наехал на мальчика, моего же племянника.
Она была заметно разочарована. Но все же склонилась над ним и поцеловала угол рта.
— Бедненький… Ты, наверное, сильно переживал, да? Ведь ты у нас такой сентиментальный, такой чувствительный… даже дверь в детскую закрываешь перед тем, как прийти ко мне…
Она расхохоталась и, легким движением сбросив с плеч пеньюар, обняла Арсена.
Всякий раз, уходя от нее, Арсен невольно морщился, недоумевал, вспоминая постыдную, с долей бравады, изощренность Симы, при этом чувствуя себя и душевно, и физически опустошенным. А приближаясь к дому, он почти с отвращением думал больше не об этой Симе, а о себе, об отвращении к самому себе. С людьми, наделенными болезненной совестью, как у него, бывает и не такое.
Шум воды в ванной прекратился. Сима появилась в длинном шелковом халате. Голова ее была обмотана полотенцем, как чалмой, а в руках она держала электрический фен.
— Тебя не будет раздражать, если я тут займусь марафетом?
— Занимайся, я сейчас уйду.
— Уходишь? Куда?
— Как куда? Домой.
— А откуда ты идешь?
— Из дому.
— Что-нибудь случилось?
— Ничего не случилось.