Страница 7 из 80
— А далеко ехать? — спросила она, садясь рядом с мужем.
— Минут десять.
Все эти десять минут машина шла все вверх и вверх по каменистой дороге, серпантином вьющейся по склону. На одном из поворотов Елена обернулась назад и увидела село. С этой высоты оно выглядело игрушечным: белые кубики домов издали казались пришитыми друг к другу зеленью деревьев.
— Ну и дорога же тут! У меня даже голова закружилась.
— Привыкай, Елена, и чем скорее, тем лучше.
Справа от обочины, на вершине холма, стоял обелиск.
— А вон там что? Братская могила? — спросила Елена.
— Здесь увековечена память наших односельчан.
Арсен подрулил машину к высокому обелиску из серого гранита. По сторонам его подножья стояли две большие каменные чаши, в которых двумя огромными неувядающими букетами цвели розы.
Они вышли из машины, остановились у обелиска. Елена хотела прочитать надпись, но она была на армянском языке.
— Что там написано? Переведи, пожалуйста.
— Как обычно: «Вечная память павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины в годы Великой Отечественной войны»… Понимаешь, из нашего села ушли на фронт триста шестьдесят четыре человека, среди них четыре девушки. Вернулось только сорок два. Все четыре девушки тоже погибли. Вот такая выходит штука, Лен…
— Какой ужас… — тихо произнесла Елена. — Из такого маленького села…
— В те годы село было еще меньше. Так что почти все мужское население полегло. Из одной семьи на фронт ушли семь братьев, шестеро из них не вернулись, в другой семье погибло пять человек, в третьей — четверо, и так далее.
Елена подавленно смотрела на обелиск. Арсен ее не торопил.
— Просто уму непостижимо, за тысячи километров от фронта.
— Война была везде, Лена, по всей стране.
— Господи, неужели это может повториться? Люди в мире как будто обезумели. Возьмешь в руки газету, а от нее на тебя атомной войной пахнет, страшно даже… Как ты думаешь, война может быть?
— Ты представляешь, недавно сон видел: будто вот оттуда, со стороны Мрава-сар, вдруг появляются самолеты, не один, не два, а много, очень много. Крылья у них блестят, сверкают от солнечных лучей, потом начинают сбрасывать бомбы, горят дома, пшеничные поля, все вокруг горит. Крик и плач, неразбериха, и, представляешь, бомбят-то наши, советские истребители бомбят, свои — своих же граждан, ужас какой-то… Вот такой страшный сон видел. По поводу войны я думаю, что, наверное, у человечества все-таки хватит ума не начинать ее. Во всяком случае надо постараться, чтоб ее не было.
— Баба Оля мне много рассказывала про войну, про оккупацию, про свою подпольную работу, о расстрелах, которые учиняли фашисты. И знаешь, часто вспоминала про того спасенного грузина. «Где-то он сейчас, жив ли, нет ли?» Переживала как о родном сыне. — Елена потерла лоб, пытаясь поймать утерянную нить разговора. — О чем это я? Да! Вот сейчас я смотрю на этот памятник, вспоминаю рассказы бабы Оли — и такими мелкими, смешными кажутся наша каждодневная суета, склоки, скандалы из-за тряпок, из-за разбитой чашки, из-за лишнего рубля… Разве гибели стольких людей мало, чтобы те, кто уцелел, стали добрее, чище?!..
Арсен смущенно пожал плечами.
— Не знаю, Лена, это слишком сложный вопрос, чтобы на него ответить с ходу… Ну что, поедем дальше?
Елена молча повернулась и пошла к машине.
Арсен остановил машину на обочине. Впереди стоял новенький «уазик» без тента. Директор совхоза не любил ездить под тентом, не выносил запаха перегретой на солнце прорезиненной ткани.
— Лена, ты выйдешь или хочешь отдохнуть в машине?
— Ну что ты! — Елена поспешно вылезла. — Ах, какой воздух! Мятой пахнет! — Она взяла Арсена под руку. — Ну, показывай!
— Что показывать? Все перед тобой. Отсюда начинается мое хозяйство.
В первую минуту Елена была разочарована. Перед ней раскинулось поле, одним краем взбегая вверх по довольно крутому склону и теряясь где-то за гребнем горы, а другим — уходило вниз, к подножью, сливаясь с редколесьем. Поле было распахано, его разрезали прямые, как по линейке, ряды молоденьких саженцев с только что поднявшимися первыми, еще неокрепшими, ломкими веточками, с крохотными букетиками нежных бледно-зеленых, пока не набравших силу, листочков на них.
— Вот они, малышки! — сказал Арсен, разведя руки так, словно собрался заключить в объятия всех «малышек» разом. — Ну как, Лена, хороши? Тебе нравятся?
— А что это?
— Мой новый сад! Мы его осенью посадили. Здорово, правда?
— Здесь будет расти виноград?
— Года через три получим первый урожай. Отменный будет виноград. И самое интересное, Лена, здесь только аборигенные сорта.
— Какие? Что такое — аборигенные сорта?
— То есть местные. Их давно забросили…
— Почему? Они были плохие?
— Замечательные! Только, понимаешь, у них выход был небольшой.
Елена была в отчаянии.
— Господи, что такое «выход»?
Арсен растерянно посмотрел на нее, потом, сообразив, в чем дело, расхохотался.
— Ты что же, хочешь в первый же день все сразу узнать?
— Да, хоть немножко… Ты так увлеченно говоришь об этих палочках, что завидно становится…
— Это не палочки, а саженцы… Что же ты хочешь знать?
— Ну вот хотя бы… зачем ты посадил эти самые, ну, местные… как ты сказал? Або… ригенные. Зачем ты их посадил, если у них… опять забыла… да, выход небольшой? А где он, этот выход, — не знаю. Смотрю вот на саженцы — все вроде целенькие, никакого выхода…
Все это было сказано Еленой с таким наивным простодушием и с таким искренним страданием из-за незнания столь простых вещей, что невольный смех, рвавшийся из Арсена, замер, так и не выбравшись на волю.
— Когда-нибудь я все подробно объясню, Лена, ты только не спеши. А сейчас давай-ка я тебя познакомлю с директором нашего совхоза Габриелом Балаяном, вон он идет к нам, — Арсен кивнул в сторону грузного мужчины в чесучовом костюме, спускавшегося по склону между рядами саженцев.
— Он больше похож на учителя литературы, — прошептала Елена, норовя спрятаться за спину мужа. Но Арсен, посмеиваясь, выталкивал ее вперед. Директор подошел, поздоровался с Арсеном, потом вопросительно посмотрел на Елену.
— Вы…
Елена ошеломленно глянула на Арсена. Тот улыбнулся и представил ее:
— Знакомьтесь, Габриел Арутюнович, моя жена Елена.
Директор совхоза смешался.