Страница 27 из 80
Врача в селе не было, был только фельдшер, но его в медпункте не оказалось — как потом выяснилось, в тот день он поехал в райцентр по каким-то своим фельдшерским делам. Да и что он мог сделать?! Елена побежала к директору, сама не зная зачем. Но и директора на месте тоже не оказалось, уехал на свиноферму. Елена в отчаянии бросилась в бухгалтерию и столкнулась, с выходившим оттуда бригадиром Рубеном Григоряном.
— Елена, что случилось? На вас лица нет!
Елена молитвенно прижала обе руки к груди:
— Рубен, умоляю вас, придумайте что-нибудь, заболела дочка Вардуи, не знаю, где врача взять!
Рубен нахмурившись, проворчал:
— Везет же вам…
— Да, как утопленнику… Ну что же делать, а?
— Доктор Шахгельдян только что уехал… Постой-ка, я сейчас. — Он вошел в бухгалтерию, но тут же вернулся. — В соседнее село поехал. Вы ступайте к ребенку, Елена, а я сейчас перехвачу его, он не мог отъехать далеко.
Он пошел к своему мотоциклу, с одного толчка завел его и в следующее мгновение исчез в клубах поднятой пыли. Несколько успокоившись, Елена побежала к своим детям.
— Ну как, ей не лучше? — спросила, запыхавшись от бега. Тетка Лусик развела руками, будто говоря: «Сама видишь…» Девочка по-прежнему лежала на спине, лицом к потолку, странно, по-взрослому отрешенно, закрыв глаза.
— Света, Светочка, миленькая! Что же с тобой, а? Болит где-нибудь? Господи, хоть бы слово сказала!
— Молчит… — вздохнула тетка Лусик.
Минут через двадцать на улице остановился старенький «Запорожец», на него чуть не наехал мотоцикл Рубена. Из машины, пригнувшись, вышел высокий, сутулый, но еще бодрый старик, а за ним, из задней двери, мать девочки — доярка Вардуи, ее прихватили по дороге, заехав на ферму. Это была плечистая, несколько мужеподобная женщина лет тридцати пяти. Мрачно взглянув на растерянную Елену, она подошла к кроватке дочери, склонилась над нею.
— Света, ай, Света…
Девочка, однако, не откликнулась на голос матери. Подошел доктор Есай Асриевич Шахгельдян, молча отодвинул женщину рукой, опустился на стул, подставленный тетей Лусик. Поднеся руку к глазам девочки, снова убрал — очевидно, проверял зрачки. Потом сказал сердито:
— Попрошу всех выйти, кроме матери.
Голос у него был сухой и какой-то бесцветный.
— Он хороший врач? — спросила Елена, когда они вышли.
— Он очень хороший врач, — успокоил ее Рубен.
Доктор Шахгельдян действительно был неплохим врачом. И несмотря на то что молодые считали его архаиком (очевидно, потому, что старик крайне редко, лишь в исключительных случаях, выписывал больным современные медикаменты, предпочитая им народные, выдержавшие многовековое испытание), все же при необходимости не стеснялись обращаться к нему за советом или помощью. Старик жил километрах в десяти отсюда, в большом селе Атерк, где был его дом и где он принимал больных. Он один обслуживал несколько деревень, это был его участок, и люди настолько привыкли к нему, что обращались даже в самых безнадежных случаях, а потом говорили: «Раз уж доктор Есай не смог, чего там говорить…»
Доктор Есай вышел из соседней комнаты:
— Ребенка нужно немедленно уложить в больницу.
— Но что же с ней, доктор?
— Ничего не могу сказать уверенно, но подозреваю, что у девочки менингит.
— Что?!
— Успокойтесь, милая, успокойтесь, — поднял седые брови доктор Шахгельдян. — Подозрение — это еще не факт, я ведь не пророк, могу и ошибаться.
Увы, он не ошибся, через два дня в районной больнице диагноз подтвердился. К счастью, ребенок выжил, но к тому времени Елена вынуждена была оставить детский сад, потому что на следующий же день после того, как девочку увезли в больницу, матери побоялись отдавать детей на попечение Елены. Их уговаривали, стыдили, но ничего не помогло. В души этих женщин отверткой предрассудков ввинчивались словосочетания: «дурной глаз», «тяжелая нога» и прочие, над которыми сами же и посмеивались, но которые сейчас обрели до ужаса грозный смысл. Эти словосочетания оказывались сильнее здравого смысла, потому что за ними вырисовывалось все, что было со дня приезда Елены. Это парализовало матерей. На следующий день Елена обегала несколько домов, чтоб узнать, почему не приводят детей. В одних бормотали что-то нечленораздельное, в других отказывались вообще с ней говорить, из третьих просто выпроваживали, и это было почти в грубой форме, бесцеремонно. Встречаясь с ней, женщины делали вид, что не замечают ее. Или просто так переходили на другую сторону улицы.
«Меня остерегаются… — с ужасом думала Елена. — Остерегаются и ненавидят. Это же страшно! Что мне делать, как их убедить?» Арсен когда-то сказал ей: «Село есть село, у него свои законы — добрые и злые, умные и глупые. Оно разнолико, и на каждый его лик веками наслаивалось много такого, чего не следовало; да снять нелегко, снимешь один слой, а под ним оказывается другой, потом третий. Много времени надо и труда, чтобы добраться до его истинного лика». Но Елена тогда не поняла глубокого смысла этих слов. Теперь же начинала понимать.
Елена, вся в слезах, пришла за советом к директору совхоза: как ей быть? Тот уже знал о случившемся.
— Черт с ними, не хотят, не надо, — в сердцах сказал он.
— Но надо же им объяснить?! Детей ведь жалко…
— Ничего не надо объяснять. Сами прибегут просить, как почувствуют, что глупость сотворили. Это Ануш их уговорила.
— Но что же мне-то делать? Должна я чем-то заниматься?!
— К сожалению, в школе тоже мест нет, на одном окладе сидят четверо, — сказал директор, побарабанив пальцами по столу. — Но без дела не останешься. Пойдешь работать на виноградники?
— Господи! Куда угодно!
— Вот и хорошо. Прямо с утра и иди. Я предупрежу Рубена.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ