Страница 26 из 80
А доля вышла и впрямь нелегкая. И не в том дело, что мужнина родня после пережитого несчастья стала хуже относиться к Елене; вроде бы даже отец Арсена стал поглядывать на нее холодно, и Елена уже не могла, в случае необходимости, обратиться к нему за помощью. Пару раз она все же пыталась это сделать, но старик досадливо от нее отмахнулся. Или так показалось. Все в ней было не так, все было плохо: и одевалась она не так, и говорила не так, и смеялась не так, и молчала не так, и стирала, и гладила, и подметала, и готовила — все было не так, чтобы было по душе родне Арсена. Причиной несчастья, случившегося в тот дождливый день, теперь готовы были признать ее не только родные мужа, но и многие сельчане, поскольку все уже знали, что мальчик был очень привязан к Елене и в тот день шел к ней. С легкой руки Ануш по селу пошло гулять жестокое слово «приворожила».
Вообще-то, к этому слову многие сельчане относились с оттенком иронии, но тут был особый случай. Тут ворожба была явная, иначе зачем бы мальчику в такую ужасную погоду пускаться в путь только для того, как уверяют, чтобы заниматься русским языком (иным детям в тот дождливый день не довелось даже в школу пойти). И дураку понятно, что тут без ворожбы или какой-то другой чертовщины не обошлось. Тетка Ануш, умная все-таки женщина, что ни говори, когда еще предупреждала, что эта приезжая синеглазка накличет беду на голову мальчика. Вспоминали и про град, побивший подворье сельчан, но не тронувший совхозные угодья (даже противоградные установки перестали действовать). Вспомнили и о том, что самые злые собаки загадочным образом при виде Елены становятся смирными. Ставший всем известный случай с волкодавом, укрощенным Еленой во дворе Мисака, и слова о том, что ее все кошки да собаки любят потому, что она ведьма, теперь обрели особое, весьма определенное содержание, надежно подпитываемое к тому же присутствием логики, хотя здравый смысл начисто разбивал видимость логики, как сухой ком глины о бетонную стену. Логика эта была до ужаса проста: жили четыре уважаемых человека, жили дружной семьей, никого не обижали, и никто их не обижал. Но вот вошел в эту семью новый человек — и все в ней пошло шиворот-навыворот, обрушились на этих четверых беда за бедой, горе за горем, скандалы, крики, брань… Не станем грешить, говоря, что Елена плохой человек, может быть, даже очень хороший, но ведь именно с ее приходом, с первого же дня ее появления здесь, в этой дружной семье, все пошло прахом. Чужая семья — такие же потемки, как и чужая душа, что на поверхности лежит, о том и говорим, а что внутри делается — никто не знает, не разглядишь ведь…
Вот так и получилось, что Елена оказалась в самом центре пристального внимания сотен людей, живших вокруг нее. И каждый ее шаг, каждый поступок, даже жест подвергались строгой оценке, разумеется, чаще всего — пристрастной, то есть толковалось как угодно — и вкривь, и вкось. К примеру, чему она только что смеялась? Мужа осудили на четыре года, а ей — ничего, даже весело! Или как она посмела улыбнуться вон тому парню? Неспроста ведь! А вчера поздно домой вернулась! Почему? А позавчера на машине того-то поехала в райцентр, а дорога длинная — сорок пять верст туда, сорок пять обратно, и все по лесу, вдоль реки, много всяких там завлекательных родников и тенистых чащ, скрывающих от посторонних глаз… Долго ли молоденькой, смазливой, всем улыбающейся («знаем мы эти улыбочки…»). На лице всякая там пудра-краска («знаем мы, кто и для чего ими пользуется»), муж далеко, детей нет, а родители на том конце земли, им оттуда не видно, что тут их дочка вытворяет, а ей это и надо, потому как — свобода! Теперь понятно, почему она отказалась уезжать к своим…
О, они знали все, эти люди! И ссылались при этом на свои годы, седину и прочие неопровержимые доказательства, против которых не попрешь.
И выходило: уехать к своим — плохо, не уехать — еще хуже. И Елена ломала себе голову, не зная, как себя вести, чтобы не давать повода для сплетен, как шагнуть, как повернуться, как слово сказать, чтоб его невозможно было истолковать по-дурному? Надеть на себя траур по живому мужу и не выходить из дому? Но ведь это значило бы есть хлеб, тобой не заработанный. Нет, крестьянский хлеб — горький хлеб, полит потом и кровью, он застрянет в горле, если не приложить к нему руку.
И она продолжала работать в детском саду.
Но, как говорится, беда приходит не одна, вскоре ей пришлось оставить работу.
Был пасмурный день начала весны, темные, набухшие влагой тучи висели над селом. Побоявшись, что в любую минуту может пойти дождь, Елена в этот день не повела детей на прогулку. Пока они гуляли во дворе, Елена помогала тетке Лусик управиться с обедом: чистила картошку, резала лук, капусту, время от времени выходя во двор, чтобы взглянуть на детей.
Выйдя во двор в очередной раз, Елена заметила, как одна из девочек — Света, единственная блондиночка во всем селе, — привалившись боком к стене, как-то странно, судорожно дергала плечами и головой. Елена сперва подумала, что кто-то из детей обидел ее и теперь та плачет. Но девочка не плакала, ее рвало. Елена испугалась, решив, что девочка чем-то отравилась. Подняла ее на руки и внесла в дом, села, положив ребенка на колени.
— Света! Светочка, миленькая, что с тобой?! Тетя Лусик, у нас есть простокваша? — Но, сообразив, что старуха не поняла ее, уточнила: — Ну, мацун, мацун есть? Мацун!
— Мацун есть. Сейчас!
Девочка все еще лежала на коленях Елены, которой до слез было больно смотреть, как это маленькое прелестное тельце судорожно дергалось в ее руках. Девочка закатывала глаза, смотрела на Елену со страхом, силясь что-то сказать. Мелкие бисеринки пота выступили на ее бледном личике.
Тетя Лусик вернулась с мацуном, Елена взяла стакан, стала поить девочку, но та, сделав два глотка, опять забилась в очередном приступе рвоты.
— Дохтур надо, — сказала тетя Лусик.
Елена отнесла девочку в соседнюю комнату, уложила на кроватку. Ее почему-то больше всего пугало то, что девочка не плакала. Она была уверена, что при отравлении бывают сильные рези в животе, это очень болезненно, ребенок должен плакать. Но девочка не плакала, а только закатывала глаза и бессмысленно смотрела куда-то на потолок, словно знала, что сейчас наступит очередной приступ тошноты, и осмысленно ждала его. Это сбивало Елену с толку.
— Вы побудьте с ней, а я сбегаю в медпункт, — сказала Елена и, накинув платок, выбежала на улицу.