Страница 55 из 73
— Все, Андрюха, — сказал он, надевая фуражку. — Теперь можно и прогуляться.
Пройдя по улице, мы уперлись в сплошной торговый ряд. Лавки стояли тесно, навесы смыкались над головами пестрым ковром. От товаров рябило в глазах. Ткани свисали с перекладин, медная посуда громоздилась пирамидами, кривые кинжалы и длинные ножи с костяными рукоятями соседствовали с резными статуэтками из темного дерева.
У одной из лавок дядька остановился рядом с грудой зеленых плодов. Не то дыня, а может и местный арбуз.
— Андрей, ну-ка глянь.
Я подошел ближе. Старый торговец с седой бородой, ловко одним взмахом своего изогнутого тесака, снес верхушку одного из плодов.
Он протянул дядьке вскрытый шар. Из него выплескивалась чуть мутноватая, светлая жидкость. А внутри виднелась белая мякоть.
Дядька первым сделал глоток и передал плод мне. Нектар был сладковатым и холодным. Я выпил все залпом и почувствовал, как жара отступила. Дышать стало намного легче.
— Так тут этими кокосами и спасаются от жары, Андрей, — сказал дядька. Одним таким орехом жажду надолго можно утолить. Мякоть, кстати, тоже съедобная.
Дядька бросил торговцу пару монет и взял еще три кокоса с собой. Далее мы остановились у прилавка с чаем. Он, конечно, у них совсем другой, не такой, как я привык видеть.
Крупный лист с терпким ярким запахом, еще казалось дымком и какими-то сушеными фруктами отдает. Хозяин насыпал щепотку на ладонь дяди, и тот, понюхав, принялся торговаться.
— Чайку прикупить решил? — спросил я.
— Это да. Потом будешь пить и вспоминать про Цейлон. На, держи, — передал он мне небольшой холщовый мешочек. — Крестного порадуешь.
Потом была лавка шорника. Здесь на любой вкус имелись уздечки, подпруги, седла и прочая сбруя. Среди всего этого многообразия я приметил добротный чумбур, кажись из кожи буйвола, почти черного цвета. Хорошая двойная прошивка, нити вощеные, пряжка латунная. Я снял его с крюка и залюбовался.
— Для чего тебе? — спросил дядька. — Коня-то покуда у тебя нет.
— Беркуту бы подошел, — сказал я. — У него старый уже, потертый. Ну да ладно.
Я повесил чумбур на место.
— Гляжу прикипел ты к Беркуту?
— Есть немного. Справный конь, норовистый, конечно, но умный. А теперь и непонятно куда его…
Дядька шагнул к прилавку и сам снял чумбур. Жестом спросил торговца о цене. Тот затараторил, заискивающе улыбаясь.
— Дядь Аркадий, я ж не просил.
— А я и не говорил, что ты просил, — перебил он и сунул сверток мне в руки. — Держи, будет Беркуту обнова.
До вечера мы еще ходили по городу. Повидать удалось многое: и английский форт, и дома местных жителей. Попробовал жареные бананы, гадость редкостная. Насмотрелся на пестрые наряды женщин и мужчин.
Когда вернулись, на «Костроме» уже зажигали фонари. Мы отметились о прибытии в журнале и дядька, зевнув, повернулся ко мне.
— Все, Андрей, завтра если получится, еще в город сходим. А пока иди отдыхай.
Он ушел, а я собрался к себе, но глянул на сверток с чумбуром в руках, не удержался и развернувшись, двинул к Беркуту.
В денниках было пусто и темно. Лишь пара масляных фонарей в проходе давала немного света. Один из дневальных, дежуривших этой ночью, увидев меня, махнул рукой и отвернулся.
Я направился к деннику Беркута. Конь узнал меня и тут же потянулся мордой к протянутой руке.
— Здорово. Вот, погляди какой подарок привез.
Беркут покосился на ремень, понюхал кожу и вернулся к ладони, клянча угощение. Я дал ему черствый сухарь и принялся снимать старый чумбур. Ремни тугие, пряжка ржавая, потому пришлось повозиться.
Примерив новый, понял, что, кажись, промахнулся с размером. Чтобы застегнуть пряжку, не хватало самой малости, буквально на полпальца. Я попробовал надавить на ремень ножом, когда за спиной раздался знакомый голос:
— Так ты его только испортишь.
Я обернулся и увидел Сенцова с закатанными рукавами.
— Ты чего тут, Николай?
— Смена у меня ночная, — ответил он, подходя ближе. — Фадей Лукич велел присмотреть. А ты, гляжу, с берега трофей принес?
— Да вот приглянулся. Для Беркута взял.
Сенцов подошел, взял чумбур из моих рук и уважительно хмыкнул.
— Знатная вещь, из Индии, поди.
Он оглядел ремень, отошел к ящику с инструментом и вернулся с шилом. Положил чумбур на доски, примерился и одним коротким, точным движением пробил толстенную буйволиную кожу.
Видать, делал это уже много раз.
«Много раз», — пронеслось у меня в голове.
И тут мысли по поводу убийства Резанова сложились в одну картину. Тот, кто его убил, должен был обладать нужной сноровкой. Не просто ткнуть железом куда попало, а ударить точно. Смертельный удар вполне можно было нанести вот таким же шилом. Холеные руки ветеринара Градова и его тщедушная комплекция к такому не особо располагали.
Настоящий убийца стоял предо мной.
Я замер всего на миг, но этого хватило. Наши взгляды с Николаем встретились, и он похоже понял, что, только что раскрылся. На лице его появилась улыбка, постепенно переходящая в оскал. А рука с зажатым шилом стала медленно поворачиваться ко мне.
Тут уж я сработал на опережение, похоже полностью на рефлексах, доставшихся мне от Андрея Добрецова.
Сделал подшаг к матросу. Короткий удар ребром ладони по шее, целя в сонную артерию. Сенцов даже блок поставить не успел и сразу захрипел, схватившись за горло.
Шило упало и покатилось по доскам, а следом начал оседать и сам матрос.