Страница 50 из 73
Глава 15 Приказ по «Костроме»
Проснулся от толчка, который едва не скинул меня с нар. И сразу услышал, как жалобно заскрипел корпус «Костромы». В следующий миг пароход так накренился, что я не удержался и грохнулся на пол. Рядом выругался и зашипел Егор. Он тоже слетел, да еще до кучи со второго яруса.
Послышался бабий крик, детский плач. Паника от набирающего силу шторма охватила почти всех. Кто-то пытался держаться за нары, кто-то за соседа. Димка Кошелев, напротив, никак не мог справиться со своими штанами, силясь натянуть их.
— Шторм вашу дивизию! — раздался зычный крик Гаврилы, будто остальные сами не понимали, что происходит.
В борт ударила тяжелая волна. Кажись, и верхнюю палубу она захлестнула, потому что с потолка уже в нескольких местах текло немилосердно.
Я натягивал бешмет поверх исподней, когда показался Савва Игнатьевич, уверенно державшийся за нары.
— Андрюха, в денники бегом! Лукичу помощь нужна.
— Уже бегу, Игнатьич! — крикнул я в ответ, натягивая сапоги.
Как только выбрался на палубу, меня тут же окатило водой. Волна это была или стена дождя, черт ее разберет. Ветер ревел так, что слов орущей тут и там матросни было не разобрать. Нашу многострадальную «Кострому» кидало на волнах, как щепку. Палуба то уходила из-под ног, то вдруг вставала дыбом. Где-то надо мной хлопнул сорванный брезент, и сквозь вой ветра я услышал часть петровского загиба, выданного старпомом.
Пригибаясь и держась за леера, двинул к Лукичу. Тут нога поехала, и я повис на натянутом канате, растянувшись едва ли не во весь рост.
До денников добрался сырой как лягуха. Хотелось выдохнуть облегченно, но куда там. Внутри оказалось все очень хреново.
Лошади бесновались от качки и грохота. Один конь бил копытом по настилу, другой истошно ржал, натягивая привязь и грозя порвать ее в любой миг. Стойла были обвешаны мягкой штормовой обивкой: мешками с сеном, тюками с ветошью и парусиной, чтобы коней не шарахало о голые доски. Видать, к шторму тут готовились заранее.
Фадей Лукич с Савелием Терехиным удерживали гнедого жеребца по кличке Султан. Того мотало в деннике, и он со страшной силой грудью врезался в переборку. Один мешок с правой стенки сорвало, и теперь они пытались вернуть его на место. Чуть дальше другая лошадь копытом выбила доску, и та перегораживала часть прохода.
— Савелий, выше тяни, мать перемать! — кричал Лукич. — Под брюхо заводи! Да куда ж… Не на шею же, дурья твоя башка!
Тут он заметил меня.
— Андрей! К Беркуту беги, ему там совсем худо!
Я кивнул и устремился в проход, стараясь держаться правой стороны и хватаясь за доски. Выходило, правда, не всегда. Тут я глянул и увидел старого вороного мерина. Орлик лежал на боку, почти вывалившись из своего денника и снеся загородку из досок.
Поддерживающая перевязь сорвалась, вот и шандарахнуло его, видать, несколько раз хорошенько. Он пытался подняться, но выходило только дергать ногами да жалобно отфыркиваться.
— Фадей Лукич! Тут Орлик лежит! — выкрикнул я.
— Оставь! — донеслось сквозь шум. — Он уже отходит, не помочь. К Беркуту давай, остальными сами займемся!
Пароход опять почитай лег на борт. Я ухватился за стойку, дождался, когда хоть чутка выровняется, и пошел дальше.
Наконец вот он, денник Беркута. Первым делом отметил, что привязан он на совесть. Только на левой стенке обивка сорвана, и при каждом крене «Костромы» он бился о голые доски.
— Сейчас, — сказал я, подходя ближе. — Погоди малость.
Я старался двигаться медленно и говорить спокойно, насколько это вообще было возможно в такой ситуации. Если резко дернешься, он шарахнется, а там либо меня придавит, либо себе ребра сломает.
— Тихо, братец, не дури. Бог терпел и нам велел.
Вытянул руку и осторожно коснулся шеи. Беркут дрожал, тяжело дышал, но кажется немного успокоился, почуяв поддержку.
— Во-от и добре. Стоим покуда.
Беркут вскинул голову и ткнулся мордой мне в плечо. В пяти шагах знакомый матрос раздавал мешки с набивкой своим сослуживцам и казакам, пришедшим на помощь, тот самый, про которого я дяде говорил.
— Братец, подмогни! — крикнул я ему.
Он успел перекинуть мешок Ерофею и сразу подоспел ко мне, благо тут всего несколько шагов.
— Чего у тебя, казачок?
— Мешки нужны и парусина.
Матрос кивнул, и уже скоро тащил три мешка.
— С этой стороны клади! — крикнул я, пытаясь отжать Беркута плечом. — Плотнее. Вот так! Как звать-то?
— Николай Сенцов.
— Вот и славно. Меня Андрей. Давай, Коля, я Беркута оттяну от досок, а ты вон те тюки поверх навесь.
Вдвоем управились быстро, и при следующем крене конь врезался уже в мягкую набивку.
Шторм не отпускал часа три, показавшиеся целой вечностью. Пока мы с Николаем возились у Беркута, на подмогу набежало больше дюжины казаков и матросов. Фадей Лукич сразу расставил всех подоспевших парами по денникам. Все занимались одним и тем же: крепили обивку, подтягивали ремни, следили, чтобы животные не ударялись о стены. А меня Лукич на весь шторм приставил к Беркуту.
Когда волнение немного поутихло, я выглянул в проход и посмотрел на Орлика. Он все так же лежал на боку. Два казака пытались помочь ему подняться, но ноги у мерина разъезжались, и он только хрипел, мотая мордой по настилу.
— Не тяните вы так, шею ж свернете! — раздался голос Лукича. — Подложите ему под бок мешок да покуда оставьте.
Наконец шторм пошел на убыль. Казаки, прибывшие на помощь, стали расходиться по своим делам. Остались только те, кто постоянно был закреплен за нашей плавучей конюшней.
Лукич присел рядом с Орликом, провел рукой по ноге, мерин дернулся, фыркнул и снова затих.
— Савелий! — крикнул Фадей Лукич. — Пройдись по денникам, посчитай лошадей, что не подымаются.
Потом окликнул матроса:
— Николай, сходи за судовым ветеринаром. Пущай с бумагами идет, с ним будем решать.
Он огляделся, ловя наши взгляды по очереди.
— Братцы, давай денники в порядок приводить. А как отпустит окончательно, уборкой займемся. Все, что промокло, на палубу, на сушку. И напоите скотину. Овса покуда давать не торопитесь, а то еще вывернет, хлопочи потом.
К нам спустился ветеринар в расстегнутом сером халате, из-под которого выглядывал темно-синий сюртук с позолоченными пуговицами Доброфлота. Фуражку с темным околышем он придерживал рукой, во второй нес потертый кожаный саквояж. Бородка клинышком, пенсне на носу.
— Здорово был, Иннокентий Викторович.