Страница 49 из 73
Я взял повод и стал выводить коня из денника. Беркут сначала не понял, но потом недоверчиво сделал один шаг, другой, и мы пошли по проходу. Сделали шагов десять, может, дюжину, когда он встал будто вкопанный. Вытянул шею и повел головой.
Взгляд Беркута остановился на матросе, что поставил ведра с водой на настил. Конь громко втянул воздух и фыркнул, потянув к служивому голову.
Матрос, почуяв взгляд, перестал возиться с ведром, оглянулся и быстро отвел глаза. Я сделал вид, что не заметил его волнения, но что-то подспудно подсказало: это не случайность.
Беркут сделал еще пару шагов и уперся.
— Добре, разворачивай, — сказал я тихо и похлопал его по шее.
Ненадолго привязал его прямо в проходе, хорошенько почистил денник. Железной лопатой соскоблил застоявшуюся грязь с пола, добавил свежей соломы, засыпал в ясли овса. Потом стал заводить хозяина денника обратно. Беркут, заходя, все крутил мордой по сторонам. Вероятно, хозяина ожидал.
— Ну ступай, Андрей, к себе. Завтра после переклички жду, — отправил меня Лукич.
До своей палубы я не дошел. Дорогу перерезал дядька и кивнул в сторону закутка за ящиками.
— Поди сюда, Андрей.
Я шагнул следом.
— Значит так. У Резанова колотая рана в грудь. Удар сильный. Похоже, тонкое шило или спица какая. Крови почитай и не было, потому и обнаружили не сразу. Никаких следов борьбы, вещи на месте, на ограбление не похоже. Но это пока только со слов его помощника.
— У тебя есть что?
— Да. Возможно, покажется странным, но конь его, Беркут знак подал. Когда я его выводил по проходу, он встал в стойку на одного матроса. Мне показалось, что скотина запах знакомый учуяла. Так обычно на хозяев реагируют, дядя. Раньше подобное доводилось видать. Да и матрос странно себя повел, стушевался что ли?
— М-да, не густо, но хоть что-то. Если сможешь, разузнай, кто таков да как звать того матросика. Проверить надо.
— Сделаю, дядя.
— Все. Ступай.
На нашей палубе уже собирались казаки после дневных работ. Я прошел к углу, где за длинным столом сидели кубанцы. Первым меня заметил Егор, казак с рыжими усами.
— О, поглядите, узника нашего вернули! — улыбнулся он. — Здорово дневали, Андрей!
— Слава Богу, — ответил я и притулился на край лавки.
— Ближе давай садись, а то отощал небось за три-то дня? — сказал Егор, двигая мне миску с какой-то парящей похлебкой.
Пахла она вкусно. Да и горяченького похлебать сейчас было милое дело, так что я принялся орудовать ложкой, в прикуску с ржаным сухарем.
— Удивил ты всех, Андрюха, когда щеголю этому столичному по мордасам съездил! — продолжил Егор. Чувствовалось, что ему невтерпеж подробности узнать.
За столом засмеялись.
— Не напоминай, — сказал я. — Мне и без того хватило. А по мордасам никто никуда не ездил.
— Угу, свежо предание! — фыркнул Егор. — Трое суток в карцере тебе за просто так, значится, выписали.
Я пожал плечами. Егор наклонился ближе и уже тише сказал:
— Только знаешь, дело тут такое. Слух прошел, что убили его давеча.
Смех оборвался сразу. Несколько пар глаз скрестились на мне, ожидая реакции.
— Кого?
— Да ротмистра твоего. Кого ж еще-то.
С другого конца стола сразу отозвался Иван:
— Брехня это все. Горилки перебрал после встречи с Андрюхой, да и хворает с похмелья пару дней. Оно при качке и не такое может сделаться.
— Да тебе-то откуда, Иван, знать? — спросил Егор.
Тот лишь пожал плечами.
— То, что он выпить мастак, так про то еще в Адене понятно стало. Он за три дня ни разу трезвый на борт из города не подымался. Его же на отдельной шлюпке туда-сюда катали, все три дня. А старпом все видел да прикрывал, потому как подарки получал.
— Иван, ты сам углядел или выдумываешь? — спросил Егор, прищурившись.
— Сам-то не видел, чего врать. А вот разговоры матросни слыхал.
— Ну так, коли сам не видел, то и не баламуть тут воду, — сказал Егор. — Человека уже почитай нет в живых, а ты сплетни собираешь.
Я сделал вид, что перевариваю услышанное.
— Вот так поворот, — сказал я и перекрестился. — Ну может, про смерть-то и брехня.
— Может, и так, — пожал плечами Егор. — Ты ж, Андрюха, нам намедни про Абиссинию эту вашу обещал рассказать!
— Да чего там рассказывать, — ответил я, принимая чашку с чаем.
— Давай все рассказывай, — не успокаивался Егор.
До вчера я занимался рассказами о своем пути, от станицы Червленой в Абиссинию, а потом и в Аден. Про Домбровского умолчал, про дядьку тоже. Кой чего незначительное приукрасил, чтобы живее вышло. По крайней мере слушали все с большим интересном.
Нашлись среди переселенцев и те, кто знал лично Чугунова Федора Николаевича и Семена Бирюкова.
— Андрей? — вдруг раздалось с дальних нар.
— Чего? — ответил сидевший по правую руку от меня тезка.
— Да не ты, — прозвучало снова. — Абиссинец, который.
Все вокруг засмеялись, но по-доброму. Я только улыбнулся и развел руками.
— Ну, коли Абиссинец, то спрашивай, чего хотел?
— А бабы их там как, бабы лучше наших?
— Ну это, братцы, с какой стороны посмотреть. Вот однажды, значит, меня на пост определили. Не тот, где за морем наблюдают, а где ворота форта на дорогу выходят.
— И чего? — раздался чей-то голос.
— Ну чего-чего, это ж Африка, братцы. Стою и вижу: прямо на меня идет баба-слон.
— Чаго?
— Слон? — послышалось аж с дальних нар.
— Угу. Наши так называли некоторых местных женщин. Прям так и говорили: о, баба-слон пошла. Или, например, баба-жираф.
— Да погоди ты с жирафом. Что за слон-то, с хоботом, что ли?
— Не, Егор, это у тебя хобот. А бабу-слон так называют, потому как ей пятая точка в двери войти не дает. Будто слону.
Слушали казаки внимательно, но как услышали про хобот да задницу, заржали словно дети малые. Гогот стоял неимоверный.
— Чего раскричались? Приглушите свои иерихонские трубы, вас на первой палубе слыхать, — быстро подбежал к столу спустившийся по лестнице урядник Меркулов.
— Да погоди ты, Савва Игнатьевич, — аж приподнялся со скамьи Гаврила. — Тут Абиссинец нам про бабу-жирафа еще не поведал…