Страница 47 из 73
Глава 14 Цена удара
В карцере я сидел уже, наверное, пару часов, а может, и поболее. Следить за временем тут было непросто, да и нужды особой не имелось.
Вдруг послышался голос Саввы Игнатьевича:
— Отворяй.
Лязгнул засов. Дверь распахнулась, и мне в лицо ударил луч дневного света. Я прищурился, не сразу разглядев стоящих в проходе. Потом увидел Меркулова, капитана и дядю Аркадия. Тот молча стоял за плечом капитана.
— Андрей, — спокойно сказал Петр Алексеевич, — изволь объяснить, как так вышло, что суток не прошло, а ты уже такое вытворяешь?
— Разрешите доложить, Петр Алексеевич? — поднялся я, вытянувшись во фрунт.
— Для того-то мы и здесь. Говори.
Я рассказал про коня, про перетянутый подвес, про то, как офицер бил его от злости. Еще чуть-чуть, и тот мог бы разнести переборки своего денника, а то и соседние зацепить. Беда тогда вышла бы большая.
Про удар не юлил. Покаялся прямо, что не сдержался.
— Андрей, — вздохнул капитан, — то, что ты скотину в обиду не дал, это хорошо. Но вот то, что умудрился руку на ротмистра гвардейской кавалерии поднять, уже очень плохо. — Алексей Николаевич Резанов по особому поручению следует во Владивосток, и скандал с ним никому не нужен.
Я вздохнул. Возражать смысла не было.
— Конь его был? — спросил я все же.
— Его, — ответил капитан. — И люди там были его. Ежели разбираться, показания они, конечно, дадут в пользу офицера. А слова Саввы Игнатьича, который краем видел случившееся, против слова ротмистра будет недостаточно.
Меркулов медленно кивнул.
— Вот и выходит, — продолжил капитан, — что замять дело будет непросто.
Петр Алексеевич повернулся к дядьке.
— Вам есть что добавить?
Аркадий Игнатьевич подался вперед.
— Тут, Петр Алексеевич, факты налицо. Андрей, дурачина, ударил офицера. Это скандал на судне. Но и Резанову он не особо-то и нужен. Должность у него серьезная, и ежели история расползется, авторитет пострадает. Коня охаживать плетью от злости да от неумения его успокоить… На такое, почитай, любой казак спокойно смотреть бы не стал. Ротмистр ведь знал, с кем на «Костроме» во Владивосток идет. Но и спустить это просто так Андрею ему никак нельзя.
Капитан слушал внимательно.
— Давайте я вечером попробую с ним поговорить спокойно. Например, в вист сыграем. Ему честь не уронить надо, да и Андрею жизнь портить не стоит. Попытаюсь привести дело к компромиссу.
— Попробую организовать, но ничего не обещаю, — задумавшись, сказал капитан.
Он повернулся к Меркулову.
— Савва Игнатьич, Громов покамест пусть под арестом сидит. Воды ему организуйте, да пожевать чего. Караульному приказать, чтобы без моего слова никого к нему не пускал. А ты, Андрей, — он сощурился, — на ус мотай.
Капитан уже собрался выйти, но дядька положил руку ему на плечо.
— Петр Алексеевич, извольте, я с обалдуем этим парой слов обмолвлюсь.
Капитан кивнул, не раздумывая, и вышел вместе с урядником. А дядька, убедившись, что дверь закрыта, поменялся в лице и выдал такой петровский загиб, которого я даже от матросов не слыхал.
Хотел продолжить, но в итоге только махнул рукой и вышел.
До утра было о чем подумать. Признаться честно, о поступке своем я особо не жалел. Разве что можно было обойтись без удара. Но глядеть, как животное в тесном корабельном деннике под плетью извивается, я точно бы не стал.
Кажись, память Добрецова среагировала на опережение, когда в мою сторону кулак полетел. Я действовал будто на автомате. «Автомате слово-то какое знакомое. Точно, это же оружие из будущего, которым Андрей часто пользовался.»
Я прикрыл глаза и увидел автомат Калашникова новой модели. Кажись это АК-12, с пластиковой ложей и складным прикладом. А наверху длинная планка под прицел, с коротким магазином на тридцать патронов.
«Вот это да! Тридцать патронов, и никакой перезарядки после каждого выстрела. С таким, пожалуй, можно и с целым взводом схлестнуться в одиночку». Не заметил, как в потоке мыслей, перемешанных с воспоминаниями Добрецова, уснул.
Причем провалился крепко, невзирая на жесткую лежанку и отсутствие хоть какого-то удобства. Открыл глаза, когда услышал беготню и крики на палубе. Кажись, опять на построение выводят казаков, да матросов. Я встал и попробовал размять затекшие руки и спину. Но тут тело вдруг начало двигаться само по себе. Не привычно, будто кто подсказывал, что нужно делать.
Я отвел плечи назад и поднялся на носки, после чего развел руки в стороны и потянулся вверх. Спина хрустнула, грудь раскрылась, пальцы разжались. Потом руки резко согнулись, кулаки прижались к плечам, свел лопатки и выдохнул. Дальше широкий выпад влево. Руки ударили в стороны, голова повернулась вслед за ними. Толчок обратно. Такой же выпад вправо, снова руки в стороны, быстрый возврат. Я уже не управлял собой, а скорее смотрел на все со стороны.
Прыжок — ноги врозь, руки вверх, ладони хлопнули над головой. Тело ушло назад, потом сложилось вперед, к прямым ногам. Слегка потянуло бедра, спину, плечи.
Еще поворот корпуса, руки резко в стороны. Наклон, снова поворот, снова наклон.
Потом прыжок, глубокий присед с руками вперед. Еще прыжок, ноги шире, руки вверх. Повтор — ноги вместе, руки вниз, спина прямая.
Я замер, сам не понимая, отчего встал на вытяжку.
«Комплекс вольных упражнений номер два», — подсказала память Добрецова.
Вот оно чего…
После этой зарядки, выполненной, по сути, бессознательно, я почувствовал себя куда бодрее. Да что там говорить, просто отлично себя почувствовал. Сонная муть ушла, спина перестала ныть, руки налились силой.
Я попробовал прокрутить в памяти движения, и понял, что отчетливо помню все шестнадцать. Настроение от этого поднялось, и я непроизвольно расплылся в улыбке.
— Отворяй, — послышался голос за дверью.
Лязгнул засов. На пороге появился незнакомый молодой офицер. За его спиной маячили двое конвойных.
— Громов, на выход!
На палубе казаков уже поставили вдоль борта. Я прошел туда, куда указал офицер, и остановился перед строем. Чуть в стороне стояли Петр Алексеевич, дядька и ротмистр Резанов.
Краем глаза я отметил кивок капитана. Офицер, что привел меня, развернул бумагу и, чеканя слова, стал читать приказ.