Страница 35 из 36
Глава 22. Новое начало
Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как Глеб на заднем сиденье машины ведёт очередную ожесточенную войну с креплением изофикс. Артёму полтора месяца, а его отец во время застегивания ремней автокресла всё ещё выглядит так, будто закрывает сделку всей своей жизни. Из суровых деталей топ-менеджера в его образе сейчас — только пятно от срыгнувшего молока на плече дорогого пиджака. Сам виновник брейк-данса дрыгает пухлыми ножками в комбинезоне и заходится таким требовательным криком, словно его прямо сейчас лишают всех активов.
— Мы же зафиксировали базовые условия, чемпион, — доносится до меня глухой бубнёж Глеба сквозь приоткрытую дверцу автомобиля. Он в шестой раз пытается поймать упрямый металлический язычок замка. — Ты забираешь главный куш ещё в родзале. Дополнительные требования по ночным лимитам кормления в контракт не входили.
Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Собственное тело после родов ощущается пока чужим, слегка разобранным — мягкий, ещё не опавший живот, тупая ломота в пояснице, вечная тяжесть в икрах от укачиваний. Но глубоко внутри, там, где раньше гнездился липкий страх, теперь разливается такое тепло, что порой перехватывает дыхание.
Кажется, ещё целую вечность назад я забивалась в угол этой самой квартиры, до боли в пальцах сжимала жёлтую кружку и ждала, когда мир окончательно разлетится на осколки. Но он не разлетелся. Он просто пересобрался по совершенно другим чертежам. Под нас троих.
— Он у тебя перенял манеру ведения переговоров, — говорю я, выходя на крыльцо и подходя ближе к машине. — Помнишь вчерашний раунд? Ты полчаса доказывал ему, что спать можно и без внепланового кормления. А он выдал тебе серию таких веских аргументов, что ты покорно пошёл на кухню за сцеженным молоком.
Глеб наконец победно щёлкает скрытым механизмом и выпрямляется, коротко выдыхая. Разворачивается ко мне, и в его глазах мгновенно тает та привычная, намертво въевшаяся в лицо жёсткость, которую так боятся конкуренты. Он притягивает меня к себе осторожно, с дозированием силы, будто я всё ещё сделана из тонкого фарфора, и утыкается подбородком в мою макушку.
— Как спина? — спрашивает низко, пуская вибрацию своего голоса мне по ключицам. — Не перегрузилась?
— Всё хорошо, — утыкаюсь носом в его светлую рубашку, ловя ровный, размеренный стук сердца. — Знаешь… раньше я думала, что семья — это идеальный глянец. А она оказалась вот в чём: в этих разводах молока, дурацких пятнах, рваном сне и в том, как ты держишь меня за талию, хотя сам едва стоишь на ногах после трёх ночных дежурств у кроватки.
Света, разумеется, проигнорировала нашу скромную просьбу о «тихом семейном ужине», превратив это событие в масштабный перформанс на открытой террасе. Горшки с орхидеями заполонили всё пространство — по её авторитетному мнению, без них семейное благополучие юридически не считается действительным. Обещанная формулировка «только свои» вылилась в плотную делегацию из общих знакомых и родственников.
Игорь Дмитриевич с помпой водружает перед Глебом очередной увесистый керамический вазон.
— Для укрепления корневой системы, — вещает он с видом профессора ботаники. — Чтобы парень рос крепким, как мои фаленопсисы. И чтобы стратегический запас подгузников в доме никогда не иссякал в самый ответственный момент.
Глеб принимает подношение с абсолютно каменным лицом, но я чувствую, как под моей ладонью слегка подрагивает его плечо — он из последних сил сдерживает смех. В этот момент Артём в коляске выдаёт оглушительный, раскатистый чих. Вся терраса дружно выдыхает умилённое «о-о-оу».
— Один чих, и аудитория завоевана, — шепчет Глеб мне на ухо, косясь на сына. — А я вчера два часа собирал это шасси по китайской инструкции и заслужил только презрительный взгляд из-под чепчика.
Сама церемония, уже настоящая, без фальшивых подтекстов и скрытых мотивов, проходит удивительно легко. На мне свободный кремовый сарафан, который мягко драпирует фигуру и не напоминает о пережитом марафоне в роддоме. Глеб в простой льняной рубашке с небрежно закатанными до локтей рукавами. Когда ведущая просит нас повторить клятвы, мой голос едва заметно даёт трещину, но прежнего страха перед будущим больше нет.
— Я ведь давно перестала быть фиктивной, — произношу тихо, глядя прямо в его потемневшие глаза. — Просто слишком долго запрещала себе верить. Боялась, что если разожму кулаки, то останусь с пустыми руками. И с переломанным сердцем.
Глеб перехватывает мои пальцы, сжимает их до приятной боли.
— А я сдался ещё в тот вечер, когда ты сидела за моим столом и судорожно краснела над чаем. Вы с Артёмом — это не соглашение и не проект по защите. Это всё то, чего я так упорно избегал, потому что безумно боялся потерять. Даже учитывая твои полуночные набеги на холодильник и привычку шуршать фантиками от конфет прямо мне в ухо.
По террасе прокатывается дружный смех, и Света хлопает громче всех, утирая слезу краем салфетки.
За праздничным столом Артём засыпает у меня на руках, Глеб не отходит ни на шаг: то поправляет сползающий край трикотажного пледа, то мимолётом касается губами моего виска, то просто держит руку на спинке моего стула, обозначая своё присутствие. Смотрю на него и думаю о том, что завтра я снова сяду за переводы. О том, что я уже начала набрасывать первые главы нашей сумасшедшей истории. Что весь этот хаос из недосыпа, детского плача, цветущих орхидей — теперь моя единственная и абсолютная реальность.
Поздним вечером, когда в квартире наконец воцаряется тишина, а сын окончательно проваливается в глубокий сон после очередного капризного концерта, Глеб заходит в гостиную. В его руках — та самая жёлтая кружка с динозавром, до краёв наполненная имбирным чаем.
— Классика жанра, — усмехается он, ставя её на кофейный столик и опускаясь рядом на диван. — Только теперь наш натюрморт дополняют стерилизаторы и горы влажных салфеток.
Оставляю чай в стороне, перебираюсь к нему на колени и обхватываю руками шею. Смотрю в его лицо, изучая каждую чёрточку, и чувствую, как внутри поднимается мощная, глубокая волна — без штормового надрыва, но с сокрушительной силой.
— Я люблю тебя, — произношу в самые губы, ведя пальцами по резкой линии его челюсти. — Не за то, что ты вытащил меня из того ада. Не за документы и безопасность. А за то, какой ты настоящий. Даже когда ворчишь на разбросанные вещи и пытаешься оцифровать график срыгиваний в таблицы.