Йоль

25

Их не было до вечера.

Я не знала, чем себя занять. После того как ужин был готов, а пирог отправился в духовку, Перхильда мягко, но настойчиво увела меня в свою комнату и нашла мне «спокойное» дело. Я сидела у стола, заваленного сушёными растениями, и разбирала спутанные стебли, очищая их от лишних листьев. От них пахло полынью, кажется. Каждое движение было механическим, почти медитативным, и я погрузилась в него, пытаясь заглушить навязчивый стук тревоги в висках.

Перхильда же, стоя у массивной столешницы, готовила что-то в ступке. Звук пестика был ритмичным и успокаивающим.

— Эта травка, — сказала она вдруг, не поднимая глаз от своей работы и кивая на пучок серебристых листьев у меня в руках, — хороша от тревоги. Если заварить как чай. Но в больших дозах вызывает кошмары.

— А это? — я ткнула пальцем в другую, с мелкими фиолетовыми цветочками.

— Кровохлёбка. У неё кровоостанавливающее действие. Но используют её не только для этого. У неё есть даже лёгкое седативное действие, хотя для этого её редко применяют. Хочешь попробовать? — Она метнула на меня быстрый взгляд и, когда я отрицательно покачала головой, продолжила. — Ты вся натянута, как струна, Элинор. Он сильный. Он вернётся.

— Я знаю, — пробормотала я, но голос выдал меня, задрожав на последнем слоге. — Просто… ждать тяжело.

— Всё тяжело, что по-настоящему важно, — философски заметила Перхильда, перекладывая толчёную смесь в маленький глиняный горшочек. — Любовь. Война. Приготовление идеального бульона.

Я чуть не фыркнула, но в горле встал комок. Она была права. Её спокойная, деловая суета, эти склянки, мази, бинты, которые она методично готовила, — всё это было её способом вносить вклад. Занять себя. И меня — удержать от того, чтобы я, по своей уже сложившейся традиции, не полезла в очередную неприятность. Я была ей благодарна: и за эту занятость, и за молчаливую поддержку, и за тепло, которое шло от неё. Несмотря на всю её чопорность и колдовскую таинственность, в ней чувствовалась материнская, глубокая забота.

Внезапно она замерла. Пестик остановился на полпути. Её взгляд устремился в пространство, будто она прислушивалась к чему-то, чего не слышал я. Лицо стало сосредоточенным, почти суровым.

— Перхильда? — тихо спросила я.

Она не ответила. Резко отложила ступку, схватила со стола небольшой холщовый мешочек и начала быстро, почти лихорадочно сбрасывать в него баночки с мазями, флаконы с настойками, рулоны чистых бинтов.

— Нужно вниз, — сказала она коротко, и в её голосе впервые за весь день прозвучала тревога. — Сейчас.

Моё сердце провалилось. Я вскочила, рассыпав очищенные стебли по полу. Перхильда уже шла к двери, и я поспешила за ней, спотыкаясь о собственную тень.

Мы спустились по лестнице, и холодный воздух прихожей ударил в лицо после уюта комнаты с травами. А потом я почувствовала запах. Медный, резкий, знакомый до тошноты — запах крови.

В гостиной уже были Фенрир и Бьёрн. И Скади, которая суетилась вокруг них с непривычным, злым выражением на лице.

Картина была удручающей. Бьёрн, массивный и обычно непоколебимый, сидел на краю дивана, сгорбившись. Вся его куртка и свитер на груди были пропитаны тёмными, липкими пятнами. В руках он сжимал что-то большое и тёмное — кусок камня размером с его ладонь. Но больше всего меня поразило его лицо — землисто-серое, с капельками пота на висках.

Фенрир сидел рядом. На нём не было видно обширных кровавых пятен, но он сидел как-то слишком прямо, неестественно, зажав ладонью левое плечо. Его зубы были стиснуты, а по скуле пробегала дрожь.

— Скорее! — крикнула Скади, заметив нас. Её голос звенел от напряжения. — Его ранили серебром!

Я не знала, что это значит, но её тон мне не понравился. Я бросилась к Фенриру, но Перхильда оказалась быстрее. Она твёрдо отстранила меня в сторону и опустилась перед ним на колени, уже раскрывая свой мешочек.

— Как это произошло? — спросила она, и её пальцы уже расстёгивали замёрзшую молнию на его куртке.

Фенрир сделал глубокий, шипящий вдох, будто каждое движение причиняло нестерпимую боль.

— Мартин, — выдавил он сквозь зубы. — Подстерёг у опушки, когда мы уже почти выбрались. Выстрелил в спину… из обреза. Пуля прошла навылет. Повезло.

— Повезло? — Скади, стоявшая рядом, всплеснула руками. — Серебро для тебя яд, Фенрир! Ты это знаешь!

— Этот Мартин — трусливая шавка! — проревел Бьёрн, и его голос охрип от боли и ярости. Он швырнул кусок камня на низкий стол перед диваном. Камень глухо стукнул по дереву и… замер, но не совсем. Мне показалось, будто от него исходит лёгкая, зловещая вибрация. — Как и вся его семья! Никогда у них чести не было, одна подлость в крови!

— Он у меня ещё своё получит, — прорычал Фенрир и попытался встать. Мышцы на его шее напряглись, лицо побелело.

— Нет! — я присела рядом, положив руки ему на колени, преграждая путь. — Пожалуйста, Фенрир, не двигайся. Тебе больно? Как я могу помочь?

Он посмотрел на меня. Его синие глаза, обычно такие ясные и твёрдые, были затуманены болью, но в их глубине теплилось что-то тёплое, почти нежное.

— Всё в порядке, милая, — сказал он, и голос его сорвался на хрипоту. — Пустяки.

— Я же вижу, что не пустяки! — воскликнула я, и в голосе прозвучала сдавленная дрожь. — Зачем вы туда пошли? Неужели нельзя было остаться здесь, переждать?

Бьёрн мотнул головой в сторону камня.

— Вот эта штука, девочка, поможет нам разобраться с Крампусом раз и навсегда. Другого шанса могло и не быть.

Я посмотрела на камень. Он был тёмным, почти чёрным, но в его глубине поблёскивали красноватые прожилки, будто застывшие капли крови. От него исходил лёгкий, неприятный холодок.

— Как? — спросила я, не понимая.

Перхильда, уже сняв с Фенрира куртку и разрезав ножницами свитер, ответила, не отрываясь от осмотра раны. Её лицо стало непроницаемым.

— Это его жертвенный камень. В нём сосредоточена огромная сила, связывающая его с этим местом и с теми, кто ему поклоняется. Если что-то и может его уничтожить, так только оружие, сделанное из него же. Зло, порождённое им самим.

— Оружие из камня? — переспросила я, ошеломлённо.

— Да, — тяжело дыша, сказал Бьёрн. — Это кремень. Твёрдый, проклятый, но поддаётся обработке. Из него получится неплохой кинжал или наконечник для стрелы. Лишь бы всадить поглубже в его гнилое сердце.