Страница 118 из 143
Хожу и пью… а потом хожу ещё немного. К полуночи я уже миллион раз прокрутил всё в голове и никак, блядь, не могу понять, что сегодня произошло между Айви и Жанель и так сильно её напугало. Она знает, что я чувствую, знает, что последнее, что я когда-либо сделаю, — брошу её и вернусь к Жанель. Я лучше, блядь, до конца жизни буду спать голым на полу конюшни, чем снова лягу в постель Жанель.
Я провожу рукой по волосам и выхожу на крыльцо, держа наполовину пустую бутылку бурбона, потому что всё в моём грёбаном доме напоминает о ней. На улице холодно, но свежий воздух приятно обжигает, пока я стою и смотрю на тёмную хижину Айви в двухстах метров дальше по дорожке. Я вспоминаю каждую нашу встречу. Всё, что она когда-либо мне рассказывала, проносится в голове, пока бурбон обжигает горло.
Как она никогда не могла ни на кого положиться. Как всегда, была одна против всего мира. Как каждый, кого она любила, так или иначе её подводил или бросал.
И тогда меня словно поражает грёбаная молния — она отталкивает меня раньше, чем я успею её разочаровать. Для неё всё стало слишком настоящим. То, что мы счастливы. По-настоящему, блядь, счастливы. Мои слова сегодня утром, а теперь ещё и то, что Сэм не возвращается, сделали всё ещё реальнее. Айви может получить всё, но она сама себя приучила думать, что не заслуживает этого.
Я допиваю остатки бурбона и понимаю, в чём заключается моя задача.
Показать ей, насколько, блядь, она достойна всего. Показать, что, когда я понадоблюсь ей больше всего, я буду рядом. Прямо рядом с ней, каждую грёбаную секунду, повторяя, что всё будет хорошо.
Даже когда она слишком уязвима и напугана, чтобы признаться, что нуждается во мне.
В её хижине загорается свет, давая понять, что она всё ещё не спит, и, прежде чем я успеваю осознать, что делаю, уже спускаюсь с крыльца в одной футболке, даже не потрудившись надеть куртку, и бегу к ней так быстро, как только могут нести ноги.
Я добираюсь до её хижины меньше чем за тридцать секунд. Только поднимаю руку, чтобы постучать, но дверь распахивается раньше.
Айви стоит передо мной. Глаза опухли, в руке салфетка, на ногах обувь. Я заранее придумал, что скажу, но теперь, увидев её — готовую прийти ко мне, такую чертовски прекрасную, что от этого больно, — могу выдавить лишь:
— Малышка… блядь.
Я захожу в хижину и заключаю её маленькое тело в объятия. Она не сопротивляется, а цепляется за меня, сжимая ткань рубашки на спине в кулаках.
Её голос тихо звучит у моей груди.
— Мне так жаль, Уэйд. Я знаю, что ты никогда не захочешь… Я знаю, что ты любишь меня. Просто мне очень страшно.
Я целую её макушку, лицо, руки, обвившие мою шею, любую часть тела, до которой могу дотянуться губами, и просто вдыхаю её. На мгновение убираю волосы с заплаканного лица и обхватываю щёки ладонями. Целую её в губы.
— Айви, я не могу провести без тебя даже четыре часа. Я не знаю, чего ты боишься. Знаю, что в твоей голове что-то происходит, но всё это может происходить, пока я сплю рядом с тобой. Потому что, блядь, я не хочу проводить без тебя ни одной ночи.
Я снова притягиваю её и шепчу в волосы, в её сладкие, пахнущие сахаром волосы, которые так сильно люблю.
— Это. Мы. Всё это не похоже ни на что, что когда-либо было у любого из нас. Ты можешь взять для себя столько времени, сколько понадобится, милая. А когда будешь готова поговорить о том, что происходит, я буду здесь. Буду ждать каждый грёбаный раз.
Она немного отстраняется и на краткий миг заглядывает мне в глаза.
— Уэйд… я беременна, — шепчет она, пока по её щеке скатывается слеза.
Мои руки непроизвольно сжимаются вокруг неё.
Два коротких слова.
Два коротких слова, которые высасывают из моих лёгких весь воздух и навсегда разделяют мою жизнь на две равные части — всё, что было до этого мгновения, и всё, что будет после.
Моё дыхание сбивается, и кажется, будто время остановилось.
Я смотрю ей в глаза и так же ясно, как чувствую биение собственного сердца, понимаю, меня больше не сила притяжения прочно удерживает на земле под ногами.
Это делает эта женщина и ребёнок, которого она носит.
«Мой ребёнок».