Страница 76 из 77
— Не все. Сказал мне, что Айбике Бобович, в девичестве Шайтан, поддерживала тесные отношения с отшельником мертвого города и ученым Аврахамом Фирковичем. У него остались ее документы. Так сказал Шалом.
— Так, стоп! Что за мертвый город и кто такой этот Фиркович? — у меня мелькнул лучик надежды вместе с мыслью, что фамилия или прозвище отца Айбике весьма точно отражает ее загадочность.
— Мертвым городом называют Чуфут-Кале. А Аврахам — известный собиратель древних караимских рукописей. Только он уже умер. Однако часть его библиотеки осталась в старом молитвенном доме, Большой Кенассе. За ней присматривают двое сторожей, братья Пигит, Яков и Иосиф. Если документы нужны, можно подняться в Чуфут-Кале и узнать.
— Не нужно суеты наводить. Сами съездим. Без помпы и встречающих. Тайный визит.
Так я оказался у подножия Чуфут-Кале.
Мне подвели низкорослую татарскую лошадь. На ней проще и безопаснее взбираться наверх по крутой тропе — единственному пути к древнему городу-крепости, окруженному с трех сторон отвесными скалами.
Татарская лошадь — отличный ходок по горам. Ногу ставит твердо и уверенно на любую осыпь, безошибочно выбирая надежную опору. Одна беда — на ней я со своим ростом смотрелся, как Ходжа Насреддин на ишаке.
Начали подъем.
Миновали, не задерживаясь, пещерный Свято-Успенского мужской монастырь и тенистый лес. Выбрались на открытое место.
Солнце припекало, и голова под белой фуражкой мгновенно вспотела. Каменная пыль оседала на лице и боках неторопливо трусившей лошадки. Легкий ветерок доносил запахи раскаленной жарой живицы и степного разнотравья, не даря прохлады.
Мертвый город выглядел… как мертвый город. Полное безлюдье. Давящая тишина, навалившаяся, как только лошади замерли у остатков былого базара у ворот в древней стене. За ними полуразобранные дома или только фундаменты.
Память Александра II хранила совсем иной образ Чуфут-Кале. Он посещал его вместе с отцом в бытность цесаревичем, в 1837-м.
В городе тогда кипела жизнь. У входа хор караимских мальчиков, выстроившись в линию под начальством стариков-раввинов, поющий духовную песнь. Женщины в ярких наряд и белых покрывалах, не скрывающих лиц. Мужчины в разноцветных одеждах, с кинжалами за кушаком и саблями на боку. Пальба, подношение подарков. Приветственные речи.
Вспомнил я и Симку Соломоновича. Он тогда представился как Симха бен Шломо Бобович, гамах, то есть духовный лидер, таврических и одесских караимов. Занятный тип. Носил красный камзол поверх зеленого нижнего платья из бархата, а его спутники белые чалмы. Угощал меня царьградскими конфектами.
А позже была еще одна встреча. В 1855-м, когда Александр II прибыл инспектировать войска, защищавшие Севастополь. Сима Соломонович сумел сбежать из плена в Евпатории, доставил важные сведения и отдал свой дом в Карасубазаре под раненых.
Узнал я и Большую Кенассу — простой дом под черепичной двускатной крышей, окруженный крытой арочной галереей. Сейчас пустой, тогда, в 1837-м, он полнился людьми, как и узкие извилистые улицы, по которым мы проходили через Чуфут-Кале.
Теперь же вместо былого многолюдья нас встретили у кенассы всего двое сторожей. Сдернув круглые татарские шапочки, склонились в поклоне, когда узнали, кто прибыл.
Залопотали непонятное, не поднимая головы.
Поняв, что мы их не понимаем, один убежал внутрь дома, а второй робко предложил знаками укрыться в тени галереи.
Я воспользовался его советом. И в глухом торце галереи обнаружил две розовато-желтые плиты с позолоченными надписями на русском и иврите. Они поведали мне о том, что Чуфут-Кале посещала и Екатерина II, и Александр I, и Николай с супругой и детьми, и многие великие князья. Тянуло сюда Романовых. Александра I — больше всех. Здесь он бывал не единожды, последний раз в ноябре 1825 года.
За месяц до смерти⁈
По спине пробежали мурашки. Показалось, что на миг заглянул в прошлое, в то, что меня ждет…
— Ваше величество, вам что-то принесли, — с нескрываемым подозрением сообщил Ширинкин.
Я резко развернулся. Взгляд уперся в согбенную спину, обтянутую несвежей белой рубахой с пятнами пота. То ли Яков, то ли Иосиф протягивал мне маленькую шкатулку.
Мой главный охранитель забрал ее, повертел в руках, не счел опасной и спросил:
— Здесь написано «Царю-Освободителю». Открыть?
— Дай сюда!
Почти вырвав у него из рук шкатулку, я отошел в сторону, присел на каменную оградку галереи между двух древних столбов. Нащупал примитивный замочек. Раскрыть его быстро не вышло, он был спутан нитками, скрепленных сургучной печатью.
— Есть нож? — окликнул Ширинкина.
— Сей момент.
Он переадресовал мой вопрос телохранителям.
Князь Вачнадзе тут же протянул короткий ножичек в чехле. Такой раньше использовали вместо ножа и вилки кавказцы, когда пировали. И для прочих хозяйственных надобностей.
Я рассек нитки и открыл шкатулку. Внутри оказался свернутый в трубочку и перевязанный кокетливой красной ленточкой листок кремовой бумаги.
Развернул. Прочел.
И чуть не плюнул с досады.
Текст записки гласил:
«Открылось мне, что придешь с вопросом, сколько еще быть тебе гостем. Отвечу, что путешествие твое не закончится, доколе на плечах золотой порфир и горностай у мужчин одного корня. Ты сам выбрал свой путь. Не пытайся сведать чрез меня, что сие значит. Ответа я не знаю».
Ну и как это понимать?
Вопросов больше, чем ответов. И помочь могла только Айбике.
Так что я продолжил ее поиски.
Отправил в Палестину своего эмиссара.
Мимо. Он не смог ее найти.
Я не отступил. В следующем году, приехав в мае в Крым, поручал своим безопасникам разыскать Луноликую из родов Шайтан и Бобовичи.
Безрезультатно. Она словно растворилась или нарочно пряталась от меня неизвестно где.
Схожая история повторилась и в 1884-м. И позже.
Время шло. Годы брали свое. Очень скоро я понял, что, если хочу прожить еще немного, нужно перебираться в Крым окончательно. Его целебный воздух помогал мне справиться с прогрессирующей эмфиземой легких. В Петербурге, с его вечной сыростью, туманами и слякотью, мне становилось все хуже и хуже. Отказ от курения помог, но недостаточно. Одышка усилилась, меня преследовали бронхиты, сердечко начало пошаливать. «Легочное сердце» — так назвал доктор Боткин мою проблему.