Страница 70 из 77
Мало кто знал, что эту веточку ему подарила княгиня Орлова в Биаррице и что она для него значила. Когда умирал, попросил положить в свой гроб портсигар, в котором она хранилась.
Чужая душа — потемки, но если знать кое-какие подробности, можно и к ней подобрать ключик.
Я не прогадал.
Когда Бисмарк, разодетый в военный мундир и сверкающий пикельхельм, встретил меня и мою свиту на вокзале Кенигсберга, когда он увидел князя Орлова, что-то дрогнуло в его лице. Хваленая выдержка дала трещину. С этого момента я твердо решил, что князь Николай Алексеевич будет всегда рядом во время переговоров.
Вот такая я продуманная сволочь!
И все равно переговоры шли трудно. Старый хитрец с пушистыми усами упорно пытался прощупать мою позицию по поводу Франции, возможного повторного нападения на нее Германской империи и перспектив русско-французского сближения.
— Послушай, Отто Карлович, сдалась тебе эта Франция! Что ты к ней прицепился? В одиночку она ничто. Зачем нам ее обсуждать? — отнекивался я изо всех сил. — Ты смотри шире. Колонии! Германии нужно жизненное пространство, так отчего бы вам не обратить взоры на Африку и Китай? Буры. Они же ваши естественные союзники, почти родственники. Помоги им против англичан, тем более они их победили. Китай, Циндао. Редкий приз. Мы договорились с японцами насчет Окинавы. Лет через десять-пятнадцать доберемся до Ляодунского полуострова. Мы всегда поможем твоему флоту, когда он окажется в Тихом океане. Во всяком случае, порт ему предоставим.
Бисмарк, и без того смущенный присутствием Орлова, оторопел. Он ждал мелочных торгов насчет Балкан, а услышал предложение присоединиться к колониальной экспансии.
— Я прощупываю почву насчет бассейна реки Конго. И жду сопротивления от Франции и Бельгии.
— Можешь рассчитывать на мою поддержку. Конечно, если укоротишь Франца-Иосифа. Нам нет дела до Центральной Африки.
Канцлер нахмурил мохнатые брови и выпучил глаза.
— Значит, не договоримся? — он выцепил из моих слов одно: я не готов уступать в босно-герцеговинском вопросе. — А если мы гарантируем не мешать воссоединению Болгарского княжества с Фракией?
— Мы — это только Берлин или Берлин и Вена?
— Берлин и Вена.
Я задумался.
Объединение не за горами, счет идет на несколько лет. Сильная Болгария в наших интересах. К ней бы еще добавить Сербию… Повстанцев в Боснии и Герцеговине все равно не спасти, у нас нет общей границы, а у них нет выхода к морю.
Впрочем, насчет Болгарии Бисмарк пытается продать мне дырку от бублика. Нет у австро-германского блока возможности не допустить военным путем объединения. Только через международный Конгресс. Или натравив Сербию на Болгарию. С последующим поражением Белграда, если история не выпишет неожиданный зигзаг после моего вмешательства. Будем надеяться на такой исход. Но об этом пока молчок.
— Я не верю ни одному обещанию Вены. Ее постоянные происки до добра не доведут. Запомни, Отто Карлович, мои слова. Она уверена в неизбежности русско-австрийского столкновения, и ты ее не разубедишь. Рано или поздно она столкнет нас лбами. За последние несколько лет между нами накопилось много обид. Может, пора все изменить?
— Какие предложения? Нам так или иначе нужно найти выход из кризиса.
— Выход только один. Вложить шашки в ножны и объявить, что русско-германская дружба является гарантией мира в Европе.
Бисмарк тяжело вздохнул. Скосил в очередной раз глаза на Орлова. В его обществе он чувствовал себя не в своей тарелке. И был чуть более откровенен, чем я ожидал.
— Я не могу предать Вену, меня не поймут.
— А не нужно было раздувать антирусскую кампанию в вашей прессе, — вмешался Орлов. — Если будете продолжать в том же духе, все закончится созданием двух блоков — немецкого и русско-французского.
Канцлер виновато посмотрел на жившего в Фонтенбло Орлова, собираясь сказать то, что ему не понравится. Например, что готов раздавить Францию, чтобы предотвратить войну на два фронта.
— Мы можем заключить временное соглашение, — остановил его я. — Если Вена согласится признать любые изменения границ на Балканах, не станет требовать очередных территориальных уступок и найдет мирную форму поглощения Боснии и Герцеговины, вернемся к этому вопросу через десять лет. А пока заморозим наш конфликт.
— Что будет через десять лет? — подозрительно спросил Бисмарк.
— Полагаю, что германская нация поймет, что ее главный враг — не славяне, а Британия. Именно она все сделает для того, чтобы запереть вас на континенте.
— Мне нужно поговорить с австрийцами, — уклонился от окончательного ответа Бисмарк, но и не сказав нет. Это было уже хоть что-то.
В переговорах возникла пауза. Я потратил ее на осмотр города и приличествующие встрече двух монархов пустопорожние беседы с постоянно впадающим в дрему Вильгельмом I и его наследником.
Император сильно сдал, два покушения 78-го года не прошли бесследно. Особенно второе, когда только пикельхельм спас его голову от заряда дроби.
Он расспрашивал меня о схватке с террористами, и мы смогли договориться о сотрудничестве секретных полиций для борьбы с международным анархизмом. Обмен агентурными сведениями — уже одно это молло стать серьезным подспорьем. Кажется, я опередил в этом вопросе время.
Наконец, Бисмарк разродился. Выбил из австрийцев согласие временно ограничить свою экспансию.
Оно и понятно, им бы с Боснией и Герцеговиной как-то совладать. Без разрешения от нас на военное подавление им придется сильно покрутиться и немало потратиться. И отказаться от введения воинской повинности в провинциях. А всем участникам восстания, которое было уже практически подавлено, объявить амнистию.
Чтобы закрепить договоренности, подписали договор о Тройственном союзе.
Ага, союз, как же! Временный пакт о ненападении — так его было бы правильнее назвать. Большего в сложившихся обстоятельствах выбить невозможно, как и развернуть Бисмарка лицом к Петербургу. Он вцепился в Вену как в спасательный круг империи, не понимая, что этот круг утянет ее на дно.
Видит Бог, я пытался!
— Перед Всевышнем и судом его страшным клянусь, что не обнажу первым оружие перед Германской империей, — торжественно объявил я на заключительном банкете.
Дядюшка Вилли расчувствовался и слово в слово повторил мою клятву.