Страница 55 из 77
— Удивил — победил! Если никто сразу не поймет, тем лучше.
— Как может торговая блокада Японии привести к появлению у нас порта на Окинаве? Разве что…
— Ну? Догадался?
— Они сами предложат, чтобы сохранить за собой Рюкю.
— Именно! Порт в обмен на признание нами аннексии.
— Ловко! А дальше?
— А дальше, друг мой, вижу так. Японцы превратятся в наших союзников и будут согласовывать с нами свои планы против Китая. В итоге, вместе зайдем в Корею, когда придет время, — японцы первыми, а мы за ними. И перенесем порт на Ляодунский полуостров, соединив его железной дорогой по суше с нашими владениями. Окинаву оставим в качестве вспомогательной базы. Все довольны, все смеются. Кроме Пекина, конечно.
— Японцы наши союзники? В голове не укладывается, — продолжал сопротивляться Милютин. — Они же у Лондона с руки едят.
— А будут с нашей. Как ты думаешь, кого предпочтут самураи? Англичашек, нахватавших везде оплеух — в Майванде от афганцев, в Капской колонии от буров? Или нас, разгромивших Османскую империю? А когда покажем им, что с нами обязаны считаться… Как говорит наш Белый генерал, Азию нужно бить по воображению. Вот и ударим. Блокадой. А потом протянем руку дружбы.
— Смотрю, вы все глубоко продумали, ваше величество. На балканском направлении союз дружественных нам стран. В Средней Азии крепкий заслон на границе с Афганистаном. На Дальнем Востоке сложная конфигурация в виде обретения союзника в лице Японии.
— Все верно.
— Вы изменились, Ваше Величество, — вдруг огорошил меня Милютин. — Мне казалось, что в последнее время в вас поселилось желание устраниться от дел. А теперь вижу, что будто воспряли ото сна.
— О, еще как воспрял! Хочешь удивлю? Сказать, что задумал?
— Что же?
— Собираюсь вновь с Россией повенчаться.
Глава 18
Венчание с Россией — так пафосно называлась длительная поездка по стране 19-летнего цесаревича Александра Николаевича в 1837 году.
Восемь месяцев в дороге, примерно двадцать тысяч вёрст. Будущий царь посетил множество губерний от Сибири до Крыма, побывал в храмах, а заодно осмотрел фабрики, школы и больницы.
Моя программа была поскромнее и ограничивалась важными экономическими центрами. Хотелось своими глазами оценить состояние промышленности и торговли в европейской части России, поговорить с заводчиками, учеными, деятелями народного образования и медицины. Попробовать, так сказать, на зуб биение пульса страны. Заодно и личный рейтинг буду нарабатывать.
Чего тень на плетень наводить — мечталось на время вырваться из Петербурга. Отдохнуть от склок и интриг министров. Пусть поварятся без меня пару месяцев в своем котле. У Лориса дел невпроворот с его подготовительными комиссиями, у Игнатьева — с совещаниями сведущих людей. Предстоит борьба, вот и посмотрим, что из этого выйдет.
Поездке придавал и важное символическое значение. Как зримое доказательство, что террористам не удалось меня запугать, что их атака отбита. Что кризис преодолен, и страна вступает в период новых реформ по своему выбору, а не под давлением внутренней крамолы.
Ширинкин, конечно, был в ужасе, но тоже понимал, что царя нельзя запереть в четырех стенах, как в тюрьме, ему нужно показывать себя народу, активно воздействовать на монархические чувства. Сводно-гвардейская рота все больше набиралась опыта и действовала день ото дня все организованнее, нарабатывая нужные протоколы, и угроза нападения растаяла как дым. Ко мне теперь крайне сложно подобраться.
Полковник лишь стеной встал против южного направления. Неспокойно в Малороссии. Мы чудом предотвратили волну еврейских погромов. Пришлось крепкого фитиля вставить местной власти, чтобы не стеснялись оружие применять против погромщиков.
Считалось, что беспорядки на национальной почве стали реакцией на убийство царя 1-го марта. Но я-то жив, а погромщики все равно появились. Их, похоже, направляли недобитые народовольцы, преисполненные желания раскачать государственную лодку. И кое-кто из Петербурга мог быть замешан.
Меня не переставало удивлять это периодически возникающее единство левых радикалов и крайних консерваторов. Впрочем, последних неплохо приструнила отставка Победоносцева. И мои разъяснения в прессе с доказательством тезиса, что защита всех подданных империи есть свидетельство крепко стоящего на ногах самодержавия. Против такого довода возражений у скептиков-охранителей не нашлось.
Вовремя вмешался, не дал скатиться стране в беспредел.
Эти погромы 1881 года привели к эмиграции двух миллионов евреев, их эхо — это Бунд, самая радикальная революционная сила в Российской империи.
Теперь все будет иначе. Либеральную еврейскую политику Александра II не сменит антисемитизм Александра III. А значит не будет международных спекуляций на тему жестокого преследования евреев в Российской империи.
Так и объяснил цесаревичу, когда прощались на вокзале.
Он хотел отправится со мной, но решили не рисковать, не складывать все яйца в одну корзину. Зато я брал с собой внука, наследника наследника. Что-то не так было с воспитанием великого князя Николая Александровича. Уж я-то знаю.
Паровоз свистнул. Лязгнуло железо. Длинный императорский поезд, составленный из пятнадцати светло-зеленых вагонов, украшенных нарисованными гирляндами и цветами, плюс два обычных купейных с охраной из сводногвардейцев, двинулся на юг.
Тула, Орел, Курск, Харьков. Первая крайняя точка маршрута — Юзовка. Потом на колясках доберемся по степи до Волги и поднимемся на пароходе до Нижнего Новгорода. Посетим ежегодную ярмарку, пообщаемся с нашим купечеством.
Мой личный вагон № 3, не № 1. Он отделан изнутри малиновым стеганым штофом, белым атласом, шагреневой кожей, бронзой и дорогим деревом. Почти дворец на колесах. К моим услугам опочивальня, уборная, ванная комната, и гостиная-салон, где нашлось место парочке дежурных личников (остальные отдыхают в министерском вагоне № 6). У камердинера свое купе, так что без пригляда Степана не останусь. А вагон № 1 — это Красный салон, где можно устроить нечто вроде небольшого официального приема или посиделки с участниками путешествия.
Ники разместили в великокняжеском вагоне № 5 вместе с его главным воспитателем, генерал-майором Григорием Григорьевичем Даниловичем.