Код Ордела

Глава 4

После оглушительного гула двигателя и скрежета посадки была лишь тишина. Агес сидела, вцепившись в подлокотники, и слушала, как ее собственное сердце медленно успокаивается, а металл корпуса пощелкивает, остывая. Потом она отстегнула привязные ремни.

Она сбежала. У нее получилось, каким-то чудом вырваться из лап смерти. Но теперь Агес не представляла, что ей делать. Ее инженерный ум, даже подавленный паникой и отчаянием, требовал системного подхода. И тогда первым делом девушка решила, что нужно оценить ущерб. Она запустила диагностику. На потрескавшемся экране одна за другой всплывали строки с предупреждениями, окрашенные в траурный красный. «Повреждение шасси. Нарушение целостности обшивки. Отказ навигационного массива». И главное, итоговая, беспощадная строка: «Критическое повреждение двигателя. Полёт невозможен. Требуется капитальный ремонт».

Глитер был не просто помят. Он был мертв. Превратился из средства спасения в металлический гроб, застрявший посреди бескрайней рыжей пустыни.

В желудке заурчало, и вторая мысль была более осознанной - нужно найти еду. Она с трудом поднялась с кресла, чувствуя, как ее тело ныло от перенапряжения и ушибов. Небольшое пространство кабины было засыпано красноватой пылью, просочившейся через микротрещины. Агес обошла его, постукивая по панелям, заглядывая в технические ниши. Все, что она находила — это стандартный аварийный набор: комплект инструментов, медицинский аптечка с базовыми средствами, огнетушитель. Никаких следов провизии или воды.

Отчаянные поиски стали ритуалом самоистязания. Она выдвигала ящики, ощупывала пространство под креслами, вскрыла панель под главной консолью в тщетной надежде найти хоть что-то — спрятанный аварийный паек, бутылку с дистиллятом. Ничего. Конструкторы глитера, видимо, считали, что если пассажир добрался до спасательного средства, то помощь уже близка. Они не рассчитывали на многодневное выживание в пустоши.

Воздух в кабине стремительно остывал вместе с заходящим солнцем. Медный диск скрылся за грядой дюн, и безжалостный жар сменился пронизывающим холодом. Стекло кабины покрылось изнутри ледяным узором. Агес ежась, запустила систему обогрева, переводя на нее последние проценты резервного питания от бортовых аккумуляторов. Она знала, что это агония — без подзарядки от двигателя они протянут недолго. Но мысль о том, чтобы замерзнуть насмерть в этой металлической скорлупе, была невыносима.

Теплый, сухой воздух повис в кабине. Она свернулась в кресле пилота, подтянув колени к подбородку, и накрылась найденным в аптечке тонким термоодеялом. Оно было похоже на паутину и почти не грело.

И вот тогда, в гулкой, холодной тишине, озаренной лишь тусклым светом аварийных приборов, ее накрыло волной самоосознания, горькой и беспощадной. Всю свою жизнь — все семнадцать лет — она была под колпаком. Сначала — могущественного, любящего отца, чья воля ограждала ее от жестокости мира, как неприступная стена. Потом — заботливой, изобретательной матери, которая в тени этой стены создала для нее иллюзию свободы, тайный мирок из голограмм и знаний.

Ей не приходилось думать о еде — ее приносил бесшумный автоматон. Одежда появлялась в гардеробе сама собой. Даже доступ к запретным знаниям, ее главное бунтарство, был тщательно организован и обеспечен матерью. Она была как изнеженная орхидея в стерильной лаборатории, чьи корни никогда не знали грубой, настоящей почвы.

Агес вспомнила, как в детстве, играя в саду с голографическими схемами, она уронила свой планшет. Она даже не попыталась его поднять — просто позвала робота-слугу. И он немедленно появился, подобрав и протерев устройство. Тогда это казалось естественным.

Теперь, в леденящем гробу разбитого глитера, это воспоминание вызвало у нее приступ горьких, беззвучных рыданий. Слезы текли по ее грязным щекам, оставляя белые полосы, и капали на запыленную приборную панель. Она была беспомощной. Бесполезной. Ее блестящий ум, способный разгадывать сложнейшие инженерные задачи, был абсолютно непригоден здесь, в пустыне. Она не знала, как добыть воду, как найти пищу, как развести огонь. Она не знала, в какую сторону идти.

«Я умру здесь, — шептала она, содрогаясь от рыданий. — Через день. Может, два. От жажды. Или холода».

Мысли о матери, об Идаге, о пиратах — все это казалось теперь далеким, почти ирреальным сном. Единственной реальностью был ужас приближающейся смерти. Она была просто телом, брошенным на погибель, и ее сознание, ее «я», тайный гений Ратье Арнева, не имели здесь никакого значения.

Она плакала долго, пока не почувствовала себя совершенно опустошенной. Слезы высохли, оставив после лишь ледяную, кристальную ясность отчаяния. Система обогрева работала все тише, натужно гудя, высасывая последние соки из аккумуляторов. Сквозь стекло были видны звезды — миллионы холодных, безразличных точек в черной бархатной ткани неба. Ни огонька на горизонте. Ни признака жизни.

Она закрыла глаза, пытаясь представить себе уют своей комнаты в Гаваарде, мягкий пуф, мурлыкающее Облачко. Но образы были блеклыми и далекими, как воспоминания из предыдущей жизни.

Оставаться здесь — значило умереть. Сидеть и ждать, пока закончится топливо, а с ним — тепло и жизнь. Ее отец, Шебад, никогда бы не сдался. Он бы боролся до конца, даже против устоев целого мира. Но она не была своим отцом. Она была его дочерью — хрупкой, изнеженной, неприспособленной, от которой всю жизнь ждали лишь покорности.

И все же, даже сквозь толщу страха и жалости к себе, в глубине души тлела та самая искорка, что зажглась, когда она решила бросить вызов учебной программе. Та самая, что заставила ее найти слабое место в схеме импульсного стабилизатора. Та самая, что толкнула ее на побег из каюты-ловушки.

Сдаваться было легко. Это был путь наименьшего сопротивления, к которому ее приучила вся ее жизнь. Но что-то внутри, упрямое и несгибаемое, отказывалось гасить этот крошечный огонек.

Она не знала, что делать. Никакого плана не было. Только слепая, инстинктивная воля — прожить еще хотя бы один час. Еще один рассвет.

Дрожа от холода, Агес закуталась в термоодеяло плотнее и уткнулась лицом в спинку кресла. Снаружи завывал ветер, пересыпая песок с дюны на дюну, засыпая следы ее падения. Мир сузился до размеров холодной кабины и до следующего удара ее собственного, все еще бьющегося сердца.