Приют повышенной волшебности

Глава 2

Сегодня Рита проснулась сама, на две минуты раньше намерений будильника дикого окраса. Это было настолько беспрецедентно, что кошка, уже занявшая исходную позицию, замерла с занесенной лапой. В янтарных глазах плескалось выражение глубокого профессионального оскорбления.

Рита повела носом. Воздух пах радостным предчувствием. Пятница. День, когда солнце ярче, несмотря на то, что небо затянуто легкой дымкой. Прошло меньше минуты бодрствования, а девушка уже была сама не своя от волнительного возбуждения.

— Ну прости, — Рита зевнула, медленно, с наслаждением, потянулась. — Предвкушение — это будильник по навязчивее тебя.

Предвкушение относилось даже не к сегодняшнему дню, а к долгожданному и особенному завтра. Завтра будет день открытых дверей, тот самый, назначенный месяц назад, ради которого Рита крутилась, как наполнитель в совке, клепая посты в соцсети, снимая короткие ролики о подопечных, организовывая чат для завтрашних гостей.

Завтра приедут люди, и, возможно, если очень повезет, уедут уже с кем-то из жителей вольеров Риты. Кто-то из тридцати пяти хвостов может уехать домой. Насовсем.

В этих мыслях было столько радостного и светлого, что даже мутный рассвет за окном казался праздничным. Начало августа стояло теплое и щедрое, на участках уже вовсю пахло яблоками, у бабы Зины осыпался белый налив, и весь угол ее участка гудел от ос. У Риты тоже было несколько плодоносящих красавиц яблонь, и одна вишня. Радость от того, что постоянное гречневое питание будет разбавлено фруктами, прибавлялась к общему возбуждению.

Девушка встала, еще раз потянулась, подошла к окну. Клеопатра последовала за ней и прыгнула на подоконник, села изящной статуэткой, словно сфинкс на постаменте, и уставилась прямо в Ритину душу. Шерсть ее в утреннем свете казалась раскаленной медью.

— Мр-р-рау, — произнесла кошка. Требовательно. Глубоко.

"Рыбов", — прозвучало в голове. Веско. Во множественном числе.

— Чего? — Рита обернулась. Клеопатра сидела на подоконнике, а первый луч, только-только переваливший через забор, уже устраивался вокруг нее, как подобает.

"Рыбов. Принеси. Пятница — рыбный день. Это все знают".

— Во-первых, рыбный день был четверг, и то в Советском Союзе. Во-вторых, ваше величество, у вас гастрит. Вам можно гастро-корм, гастро-корм и, в порядке праздника, гастро-корм. Самый дорогой предмет на этой кухне, между прочим, мне бы так питаться.

Клеопатра сузила глаза, в янтарных радужках плеснулось недовольство, густое, как сливки. Она посмотрела на Риту так, как смотрят на официанта, перепутавшего заказ в ресторане, куда больше не придут. Пауза была выдержана до конца, до последней капли кошачьего достоинства.

"Ты вообще видела, как я идеальна? Мне положена свежая форель. А не эти сухарики", — все же прозвучало в голове. Голос был бархатным, но холодным.

— Ветеринар сказал: только специальная диета. Так что ешь, что дают.

"Констатирую: в этом доме процветает тирания".

— В этом доме процветает следование предписаниям ветеринарии, — Рита нашарила тапки. Точнее тапок. Левый был на месте. (Правый, разумеется, отсутствовал и обнаружился позже на лестнице, лежащий поперек ступеньки, как намек. Пока неясно, на что именно.) Рита взяла в руку один тапок, решила поискать второй пока босиком. Пол оказался прохладным, но эта прохлада была по-летнему приятной. — И вообще, Клео, не порти мне утро. У меня такое хорошее предчувствие! Прямо вот по-настоящему хорошее. Завтра все должно сложиться удачно, я уверена.

Абиссинка ничего не ответила, но посмотрела долго, внимательно, с выраженным пониманием. С неба пробился еще один луч, отразился в глазах кошки, и они вновь на секунду показались золотыми, а не янтарными, как полагается. И было в этом взгляде что-то такое, отчего на мгновение стало не по себе. Как будто кошка знала про "завтра" больше, чем сама Рита.

Но на кухне требовала внимания турка, а мгновение прошло.

Спустившись уже в полном составе тапок, Рита глубоко вдохнула наваристый, густой запах, захвативший кухню. Ранним утром она намеренно вставала, чтобы добавить в оставшуюся кашу немного подарков от мясника, но только куриные шеи и оставить медленно томиться. Бульон загустел, стал еще более наваристым, мясным. Девушке ну очень хотелось сделать сегодняшний день для животных праздничным, чтобы они, как и Рита, пребывали в прекрасном настроении перед долгожданным днем открытых дверей.

Она включила конфорку под кастрюлей с кашей, чтобы немного подогреть еду. Вскоре помешала половником, и пар ударил в лицо, теплый, влажный.

— Завтра будет еще лучше, — радостно оповестила она кастрюлю. — Обязательно.

Компот, выгнув спинку, терся о ногу Риты, пока она накладывала ему и Клеопатре корм. Последняя явно ревниво следила, чтобы случайно, ненароком, Рита не подкинула котенку ее бесценного корма и всем своим видом показывала недовольство самим наличием другого кота на своей территории, а, главное — тем, что он приучает человека к таким унизительным нежностям.

Кот же, словно в отместку, заинтересовался миской Клео, поэтому она сегодня не смогла позволить себе выдержать недовольную паузу, а пошипев на нежеланного соседа, тут же принялась за завтрак.

Обитатели вольеров сегодня даже не заметили, что Рита встала. Выглянув в окно, девушка увидела тот самый умиляющий ее парок над будкой спящего Батона. Улыбнулась.

Но стоило ей допить кофе и выйти, как двор встретил ее привычной симфонией в полном составе. И сегодня Рита слушала ее как дирижер перед премьерой.

Первым, как всегда, включился Батон. Он вылетел из будки с гулким радостным "БУФ!", в котором ежеутренне звучало искреннее изумление: "Еда! Опять! И сегодня тоже! Жизнь непостижимо прекрасна!" За ним подхватили остальные три собачьих голоса, а следом, с небольшим отставанием, как струнная секция после духовых, вступили коты — тридцать одна глотка в диапазоне от басовитого мява Терминатора до фальцета котенка Шпрота, который орал вообще всегда, просто на всякий случай.

Сегодня Шпроту снова нужно возобновлять лечение, которое проходит циклами с перерывом в неделю. Но лекарство для него есть в загашнике, и необходимость лечения не могла расстроить Риту, сегодня девушка была уверена — все болячки хвостиков излечимы.

— Доброе утро, банда! Завтра у нас важный день, поэтому сегодня все едят, гуляют и делаются красивыми! — крикнула Рита в этот оркестр. — Но напоминаю, очередь! Оче-редь! Понятие очереди мы проходили вчера! И позавчера! И весь прошлый год!

Понятие очереди не прижилось и сегодня.

Над ведром с кашей стоял пар, и этот пар собирал собачью аудиторию вдоль сеток вольеров с одинаковым выражением морд — глубоким, самозабвенным обожанием. Причем Рита не обольщалась искренностью собачьей любви и знала, что процентов девяносто обожания относилось к ведру. Рита раскладывала кашу по мискам и испытывала редкое хозяйственное удовлетворение, остатки уходили ровно, без излишков, а в холодильнике ждал почти целый сверток гостинцев от Толика-мясника. А это значит, что новая каша будет с наваром, густая, пахучая, и сварить ее надо сегодня же вечером, чтобы к приезду гостей над двором висел честный запах мясного бульона. Против такого запаха — можно быть уверенной, не могла устоять даже самая предвзятая проверяющая комиссия.

— Стратегия, — объяснила Рита Батону, вываливая ему добавку. — Завтра ты должен пахнуть счастьем. Ну, или хотя бы кашей.

Батон согласно вздохнул и погрузился в миску по самые уши. Пахло от него все же, как всегда, теплой псиной и сеном — загадка, не разгаданная по сей день.