Приют повышенной волшебности

Все, теперь это просто активный, здоровый, молодой кот.

— Он… — Лера сглотнула. — Он откопал миску. Он же этого не умеет! Я это в дипломную возьму. Нет, не возьму, меня отчислят, да и рассказывать о таком нельзя. Но я это запишу, для себя!

Рита перевела взгляд на одного из соседей Пельменя. Терминатор был готов драться и нападать, но только если к нему лезут. Потому его не пришлось отселять от товарищей по вольеру, которые быстро смекнули, что к нему лучше не лезть даже с обычным обнюхиванием.

— А что с Терминатором произошло? — не выдержала она, заранее зная, что Клео не понравится вопрос такого рода.

— Я тебе не переводчик с кошачьего! Мы уже это обсуждали!

— Но я прошу тебя…

— Да, просим! Важно знать, в исключительно научных целях — присоединилась Лера — мне просто кажется, что ты такая мудрая, что видишь его насквозь и все о нем знаешь. Наверное, я не права…

— Конечно, я все знаю — словила крючок лести кошка и вздернула блестящий влажный носик — Этот разбойник слишком долго дрался за жизнь, чтобы поверить, что можно больше не драться. Его голова все еще живет на улице, там, где он потерял ногу. Хотя он уже полгода в приюте.

С Терминатором пришлось повозиться.

Трехлапый черно-белый кот сидел на полке-когтеточке, как горгулья на соборе. Его голова горела оранжевым, но гуще, плотнее, как расплавленный янтарь, цвет явно приближался к границе с красным. Страх. Недоверие. Обида на мир — все это сложилось в несколько слоев, как геологические пласты.

Рита села рядом на корточки. Не глядя на него. Кошачий этикет требовал уважения к границам.

— Я никуда не тороплюсь, — прошептала она. — Мы можем просто посидеть.

Терминатор к поглаживаниям относился как к процедуре взятия крови: терпел, прижав уши, из последних запасов цивилизованности, потому Рита обычно его не трогала, вежливо садилась рядом, внимательно смотрела в глаза, вкладывая во взгляд всю заботу, но личное пространство не нарушала. Иногда кот даже брал корм и вкусняшки из рук, но на этом все.

Поэтому сейчас, для начала, Рита гладила воздух рядом с ним, направляя свет не в тело, а в пространство вокруг. Создавая кокон безопасности.

Терминатор замер. Его зрачки расширились, поглощая радужку. Он наблюдал. Минуту. Две.

И вот кот муркнул, громко, вибрируя всем телом. Звук был низкий, глубокий, как далекий гром. Рита поняла, что это разрешение.

— Хороший мальчик, — прошептала она, нежно почесав его за ухом и начиная медленно поглаживать. Терминатор закрыл глаза, притих.

Оранжевый уходил медленно, понемножку, будто вода в пересохший грунт — сначала и вовсе не впитываясь, стоя лужицей на поверхности, но постепенно растворяясь в Ритином свете.

— Не спеши, — раздалось с крыши. — Такие узлы вяжутся месяцами, их не развязать за минуту.

— Что там? — шепотом спросила Лера. Она сидела на корточках рядом, за сеткой, с тетрадью на коленях. — Рассказывай, что видишь. Мне надо понимать процесс.

— Плотное оранжевое свечение, — печально ответила Рита, продолжая гладить черно-белую голову, медленно и трепетно проходя пальцами меж ушей. — Как… как свалявшийся валенок. Свет не проходит, стоит сверху. Я его лью, а он не впитывается.

— То, что стоит и собирается даже я вижу. Ясно, это как бы хроническая история, — Лера залистала конспект, который, как только сейчас заметила Рита, был взят вместе с тетрадью "ПЛАН". — Слушай, а попробуй как с острым не работать. Не дави. У нас преподаватель по терапии говорит: застарелое не ломают, застарелое размачивают. Может, и тут так? Не лей потоком — грей. Долго, слабо, ровно.

— Ты говоришь правильные вещи, признаю. Хоть мне и не нравится, что это должны быть вообще-то мои слова — Клео уже спустилась с крыши вольера и внимательно следила за руками Риты.

Она послушалась. Убавила напор — до тонкой струйки, до простого тепла, — и стала не заливать узел, а греть его, приговаривая вполголоса:

— Тебе понравится быть добрым и общительным, вот увидишь. Добрым котам чешут пузо. Добрых котов зовут на ручки. Добрым котам дают вкусняшки просто так, а не в рамках мирных переговоров…

Минуте на пятой узел дрогнул. На седьмой — пополз, расплетаясь, как старая веревка. На восьмой оранжевый свет мигнул и погас.

Терминатор сидел неподвижно. Потом медленно повернул голову и посмотрел на Риту — долго, внимательно, будто видел впервые, мявкнул — ржаво, хрипло, как несмазанная калитка, которую не открывали лет десять. А следом поднялся, подошел, держась уверенно на своих трех лапах, — и боднул спасительницу лбом в ладонь, после чего и вовсе начал мурлыкать и ластиться о руку.

Сам. Впервые за все время.

— Так, — голос дрогнул. — Без резких движений. Никто ничего не видел. Репутация уличного бойца не пострадала.

Сама же Рита незаметно достала телефон, сняла на видео, как кот ласкается, и тут же выложила в аккаунт приюта с надписью "наша самая холодная льдинка наконец-то тает".

— Я видела, — радостно прошептала Лера. — Я все видела. И я никому не скажу, но я ви-де-ла. — Она вдруг посмотрела в свою тетрадь и добавила совершенно другим, деловым тоном: — Метод "размачивания" сработал. Записываю: хронические психоузлы — малая мощность, длинная экспозиция. Рит, у нас появляется методичка.

— У вас появляется секта, — прокомментировала Клеопатра. — Со священными текстами. Одобряю. Наконец-то все как в старые добрые времена. Только не забывайте, кому нужно поклоняться. Кота вылечил лишь моя проводница, адептка, если угодно.

Рита выпрямилась, и двор качнулся — совсем чуть-чуть, как палуба на слабой волне. Она переждала, держась за сетку. Заметила краем глаза, как напряглась Клеопатра, выгнув спину и пригнувшись к земле. Словно ее прыжок смог бы удержать девушку. Лера тоже заметила состояние:

— Стоп. Головокружение? По шкале от одного до десяти?

— Двойка. Вчера после Жучки была шестерка, а после Батона я не была в сознании.

— Записываю. Два психокоррекционных случая подряд — расход низкий, — Лера строчила. — Возможно, емкость растет. Нужно больше данных. Интересно, по какой кривой…

— Хэппи, — Рита подошла к следующему вольеру.

Рыжий полосатый кот, худой, атлетичный, с белыми носочками, уже встречал ее у сетки.

Он терся щекой о прутья, мурчал, а внутри у него, в районе почек, пульсировало тусклое, красное. Мочекаменная болезнь. Камни. Боль, которая приходит приступами.

— Тормози, на данный момент — хватит, — отрезала Клеопатра, уже оказавшаяся на перилах крыльца. — Ты два дня подряд выжимала себя досуха. Сегодня — максимум два серьезных пациента. Иначе упадешь в обморок прямо в кашу. Завтрак, работа, никакого света до вечера.

— Но ему больно! — Рита почувствовала, как внутри закипает раздражение и сразу же ощутила желание скрыть от кошки планы на таксу ее психолога. — Я вижу это красное. Я могу убрать его сейчас.

— Мне тоже было больно, когда ты таскала чужих кошек в дом, и больно, что таскаешь, — парировала кошка, вновь спрыгивая на землю. Она подошла вплотную, ее усы щекотали руку Риты. — Но я выжила. И он выживет. Дай ему лекарство сегодня. С утра немного света, вечером немного света. Завтра — чуть-чуть. Послезавтра — еще. Исцеление — это марафон, а не спринт. Ты должна научиться дозировать себя. Как инсулин. Или как зарядку на телефоне. Если разрядишь в ноль — Клеопатра вдруг спрятала взгляд — не включишься.

— Но я же чувствую, что могу еще…

— А я чувствую, что могу съесть ведро тунца. Но не ем. Это называется мудрость, смертная. Приходит с возрастом. К некоторым — тысячелетиями.