Приют повышенной волшебности

Из ладони полился золотистый свет. Золотистый — не как метафора, а как мед, как утренний луч сквозь банку с облепиховым вареньем. Он стекал с ее пальцев легко и естественно, как вода, и не падал на землю, а тянулся к Джоконде, впитывался в нее точно туда, где тлело красное. Каким-то неизвестным внутренним органом девушка чувствовала тепло, перетекающее из нее в кошку. Свечение вокруг глаз зашипело, беззвучно, но Рита чувствовала это, как шипение стало гаснуть, растворяться в золотистом свете, словно угли под дождем. Красное в животе съежилось, побледнело, и тоже растворилось. Сама Джоконда на несколько мгновений стала полупрозрачной, мерцающей, словно вылепленной из того же золотого света, а потом мерцание погасло, и на пеньке снова сидела обычная кошка.

Никаких золотистых или красных свечений, вокруг органов и глаз. Все стало обычным. Кроме одного. Джоконда подняла голову и посмотрела на Риту. Не повернула морду на звук, как поворачивала на протяжении года, который провела в вольере. Именно посмотрела. Глазами — ясными, чистыми, глубокого синего цвета, без единого следа мути. В глубине зрачков отражалось оранжевое небо

Осмысленно и внимательно Джоконда оглядела Риту с ног до головы, впервые в жизни увидев человека, которого столько времени слушала и обоняла, — потом перевела взгляд на собственную лапу, на пенек, на закатное небо над забором. Осмотрела все это хозяйским взглядом, медленно. И моргнула.

Осуждения в ее глазах больше не было. Было лишь изумление.

— Как это вообще… — прошептала Рита, глядя на свою ладонь. Секунду на ней еще дрожали золотистые искры, как млечный путь на небе. И пропали, рука стала обычной. Ладонь как ладонь. Царапины, оставленные Куско на память, мозоль от лопаты. — Что это такое?

— Твой дар, — ответила Клеопатра, она уже сидела на перилах крыльца, вокруг нее вился легкий золотой туман. — Теперь ты можешь видеть болезни и лечить их касанием. Правда, на людей это не распространяется.

И тут — сквозь звон в ушах, сквозь невозможность происходящего до Риты дошло. По-настоящему дошло, во всей полноте. И изумление внутри мгновенно, со свистом, сменилось другим — горячим и горьким чувством утраты. Матильда. Малышка, прожившая с именем лишь несколько часов. Девушку затрясло от негодования, обиды и злости.

— Но почему только сейчас? — она развернулась к кошке, голос срывался — Сутки! Одни сутки, Клео! Вчера вечером! Если бы ты дала мне это вчера, я бы могла спасти Матильду! Я бы просто провела рукой, и она бы… она бы сейчас…была тут!

Клеопатра выслушала это, не моргая, но все же раздраженно сузив глаза. Потом ответила — и в голосе ее не было ни капли раскаяния, зато отчетливо звякнула ревность.

— Во-первых, я эту твою Матильду в глаза не видела. Даже не обнюхала хотя бы, как этих всех твоих найденышей. Абсолютно незнакомое мне существо. — Хвост дернулся. — Во-вторых, скажу тебе честно, смертная, и запомни это раз и навсегда: мне плевать на всех животных этого мира. На всех этих твоих Батонов, Пельменей и Терминаторов. Я богиня, а не общество защиты. Я сама по себе. — кошка спрыгнула с перил, подошла вплотную, задрав к Рите свои золотые глазищи. — Но мне не плевать на слезы человека, который отдавал последнее, чтобы спасти меня. Который ел гречку, чтобы я ела курицу. Который вчера рыдал наверху так, что у меня, у меня! Видевшей, как горят библиотеки и тонут царства, что-то дернулось внутри. Ясно тебе? Ты получила не тот дар, который спас бы кого-то вчера. Ты получила тот дар, в котором нуждаешься сама. Который сделает так, чтобы ты больше никогда не стояла бес-по-мощ-ной. — Она выговорила Ритино же слово по слогам, точно так же, как девушка выла его в подушку. — Вот и вся моя мотивация. Можешь быть недовольна. Богини привыкли к неблагодарности.

Рита стояла посреди двора — зареванная, в мятой футболке, с ладонью, из которой пару минут назад лился свет, — и смотрела на свою кошку. Тем временем на пеньке Джоконда с восторгом ученого разглядывала первую в своей новой жизни моль. Подул ветер, потянуло скошенной травой и тем самым приятным дачным летним вечером. Где-то у бабы Зины ворча укладывались куры.

Девушка вздохнула. Принимая, что слова кошки имеют свою правду, логику и вес. И вдруг поняла.

— Что же это значит… — сказала Рита медленно. Злость уходила, а на ее место поднималось что-то огромное, чему она пока не знала имени. — Я теперь что… ветеринар?

Клеопатра посмотрела на нее уже более мягким взглядом. И засмеялась. Этот звук действительно был смехом. Не "мрп", не мурчание, не что-то, что можно списать на кошачьи звуки. Она засмеялась по-настоящему — низким, бархатным, довольным смехом существа, которое словно бы три тысячи лет ждало возможности выдать эту шутку.

— Ветеринар от бога — но абиссинка тут же посерьезнела и добавила, сузив глаза и воззрившись куда-то в небо — и вообще, если бы кто-то писал об этом книгу, было бы правильно ее так и назвать. Ветеринар от бога. Чтобы в названии было и о волшебной ветеринарии и о божестве, которое сделало ее возможной.

— Ты это кому? — Рита тоже задрала голову, но наверху никого не увидела, даже птиц.

— Да так, это я просто. Просто так.

— Хочешь сказать, Джоконде больше не нужно лекарство?

— Не нужно.

— Здорово! Оно может подойти другим больным…

— Разве ты не поняла? Больше не нужно никому никакого лекарства. Ты — лекарство.

И где-то за лесополосой, соглашаясь с кошкой, прошуршала последняя электричка.

Если у Риты и не загорелись глаза красным, как у Джоконды, то точно загорелись восторгом и радостью. Первым делом она рванула к Жучке. Дворняжка завиляла хвостом, и встретила ее у входа в вольер восторженным старушечьим томлением. Рита присела и погладила ее по седеющей голове, по спине, по бокам.

Но опять ничего не получилось. Жучка блаженствовала, но исключительно от факта поглаживания.

Рита гладила еще минуту. Потом еще. Потом выпрямилась и посмотрела на Клеопатру с накопившимся раздражением человека, у которого сегодня умер уже ставший любимым щенок, у которого заговорила кошка, засветилась рука и который очень, очень устал.

— Ты спешишь, не сосредотачиваешься. Даже если в тебе горит желание, то этот огонь надо перевести в тепло, в свет, а не оставлять истеричным пожаром.

Рита сосредоточилась на мыслях о здоровье собаки и осмотрела ее. Постепенно стали проявляться светящиеся красным места, много, много красных мест внутри. Да и почти весь скелет Жучки светился красным.

Девушка достала телефон, лихорадочно погуглила собачью анатомию и обнаружила, что у нее болит примерно все: и желудок, и кишечник, и печень и мочевой пузырь и кости, и конечно же, зубы и десны. Рита ахнула и чуть не села на пол вольера. Как эта бедная собака вообще живет с таким набором болячек?

Она набрала воздуха. Посмотрела на Жучку — на ее мутные глаза, на седую морду, на все это тлеющее внутри красное, которое собака носила в себе молча, изо дня в день, встречая каждое утро вилянием хвоста. И внутри поднялась не истерика — нет. Поднялась тоска. Теплая, тяжелая, простая: "Сколько же ты терпишь, девочка. Сколько же вы все терпите, и никогда не жалуетесь, и еще меня утешаете".

И у девушки стало получаться: свет пошел из ладоней еще до того, как Рита коснулась Жучки. Свет заполнял организм собаки постепенно, участок за участком, перекрашивал красное в прозрачное, а после этого любой свет исчезал, оставался просто обычный участок обычной собаки. Жучка не испугалась. Наоборот: она осторожно легла, устроила морду на колене Риты и тихонько, тоненько поскуливала — не от боли, девушка это чувствовала ясно, а так, как скулят от облегчения, которого не ждали.