Страница 39 из 72
Нефёдов вздрогнул. Это было серьёзное обязательство. Публичный союз с бароном, которого половина совета до сих пор считает пьяницей и выскочкой. Это значит – поставить на кон собственную репутацию и торговые связи. Для человека вроде Нефёдова, который выживает за счёт того, что дружит со всеми и ни с кем одновременно, такой шаг – как прыжок без верёвки.
– Иначе тайна артефакта умрёт вместе с Шатуновым прямо сейчас, – добавил я. – Сейчас бой начнётся. И я не дам гарантий, что мой противник переживёт эту встречу. Решайте быстро, Николай Семёнович.
Нефёдов облизнул пересохшие губы. Покрутил в пальцах свою табакерку – нервно, без обычной ловкости. Посмотрел на Шатунова, который уже сверлил нас взглядом с противоположной стороны двора. Потом на меня.
– Договорились, Дубровский, – выдохнул он. – Чёрт с вами. Но вы жёсткий переговорщик. Жёстче, чем мои пензенские партнёры. А они – те ещё сволочи.
Я позволил себе короткую усмешку.
– Ступайте на место, Николай Семёнович, – сказал я. – И наслаждайтесь представлением. Вы ведь, кажется, ценитель высокого искусства.
Нефёдов фыркнул, но послушался. Отступил к галерее, где уже толпились бароны. Я заметил, как он занял позицию рядом с Мещерским. Кирилл Евгеньевич покосился на него, но ничего не сказал.
Я вышел на середину двора.
Шатунов стоял напротив, в десяти шагах. Красные руны на камнях под его ногами пульсировали в такт его сердцебиению. Вены на шее набухли, кожа приобрела нездоровый багровый оттенок. Он уже полностью погрузился в свою магию крови и выглядел так, будто в любой момент мог лопнуть от переполняющей его силы.
– Последний шанс отступить, друид, – процедил Шатунов. – Верни артефакт, и я, может быть, оставлю тебе твои жалкие деревья.
– Вы слишком много говорите, Игорь Станиславович, – спокойно ответил я. – Для человека, который стоит одной ногой в могиле.
Бойков поднял руку. Двор замер. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание.
Рука графа опустилась.
Шатунов ударил первым. Красные линии на камнях вспыхнули разом, залив весь двор багровым свечением. Воздух стал тяжёлым, горячим, пропитанным медным привкусом крови.
Волна магии ударила мне в ноги. Если бы не предупреждение Нефёдова, я бы не понял, что происходит. Камни под подошвами раскалились, и я почувствовал, как чужая сила пытается проникнуть внутрь – через ступни, кожу, через саму кровь.
Но я был готов.
В ту же секунду, когда Бойков дал сигнал, я ударил ногой в мостовую и вложил ману в землю под камнями. Туда, где ещё теплилась жизнь – корни старых деревьев, давно вросших в фундамент особняка Бойкова, остатки почвы между гранитными плитами, семена трав, затерянные в трещинах.
Они откликнулись. Не так охотно, как деревья в лесу, но мне хватило. Корни рванулись вверх, разорвали мостовую вокруг моих ног, уничтожив руническую сеть в радиусе трёх шагов. Камни треснули, красные линии погасли, и подо мной образовался островок живой земли – небольшой, но мой.
Шатунов осёкся. На мгновение в его глазах мелькнуло замешательство. Он не ожидал, что я обрушу удар не на него, а на двор.
Но замешательство быстро сменилось яростью.
– Думаешь, камни тебе помогут?! – рыкнул он и вскинул руки.
Вторая волна. Я почувствовал, как внутри моего тела поднимается жар, а в висках застучало. Шатунов пытался взять под контроль мою кровь, заставить мой собственный организм работать против меня.
Мерзкое ощущение. Будто кто-то засунул руку мне в грудь и пытается схватить сердце.
Я поднял стену из корней. Толстых, узловатых, вырвавшихся из-под земли с грохотом, от которого задрожали стены особняка. Стена приняла на себя основной удар, но часть энергии просочилась. Жар в груди не утих. Шатунов давил.
– Что, друид? – он сделал шаг вперёд. Камни под его ногами горели алым. – Деревья не помогают? Может, листочком помашешь?
Он ударил снова. И снова. Волна за волной. Красные руны на камнях усиливали каждую его атаку – те участки двора, где моя сеть не достала, работали как ретрансляторы, разгоняя магию крови до чудовищной мощности.
Моя стена затрещала. Корни, которые я поднял, начали сохнуть под натиском чужой силы.
Магия крови была противоположностью моей магии – она не создавала, а пожирала. Высасывала жизнь из всего, к чему прикасалась.
Я отступил на шаг. Островок под ногами сужался.
– Он его дожимает… – послышался чей-то шёпот с галереи.
Плохо дело. Если я продолжу обороняться, он меня измотает. Его руническое поле – это аккумулятор. Пока камни целы, его атаки не ослабнут. А мои корни в городском дворе – ресурс ограниченный.
Нужно менять тактику.
Вместо того чтобы строить ещё одну стену, я вложил всю доступную ману в землю, в сам двор. Корни, которые я пробудил, рванулись в стороны как щупальца. Под мостовой, в слое почвы между камнями и фундаментом, они расползлись по всей площади двора.
И начали рвать руническую сеть изнутри.
Камни затрещали. Красные линии мигнули, погасли, вспыхнули снова – но уже слабее. Один за другим рунические узлы лопались, как перетянутые струны. Каждый уничтоженный узел ослаблял поле, а ослабленное поле позволяло корням продвигаться дальше.
Шатунов почувствовал, что теряет опору. Его лицо исказилось от ярости.
– Что ты делаешь?! – он ударил обеими руками, и вышел мощный, концентрированный выброс. Волна магии крови прокатилась по двору, и несколько камней буквально раскололись пополам от такого натиска.
Удар прошёл сквозь мою ослабевшую стену и попал в цель. Меня качнуло. В глазах потемнело, из носа хлынула кровь. Горячая, солёная, она потекла по губам и подбородку.
Магия Шатунова взялась за моё тело всерьёз – я чувствовал, как она сжимает сосуды, заставляет кровь пульсировать рывками, пытается остановить сердце.
Мещерский предупреждал: если почувствуешь холод в груди – бей наотмашь.
И я почувствовал. Ледяной, мертвящий холод, который поднимался от живота к сердцу. Ещё несколько секунд – и Шатунов доберётся до цели.
Но к тому моменту я уже закончил свою работу.
Руническое поле было уничтожено. Полностью. Ни одной красной линии не осталось – корни разорвали каждый узел, каждый проводник. Двор, который ещё минуту назад был территорией Шатунова, стал ничейной землёй.
Нет. Не ничейной. Моей. Потому что подо всей этой мостовой теперь лежала сеть живых корней, напитанных моей маной. Мой лес, пусть крохотный, но мой.