Страница 96 из 136
Асгейр вдруг шагнул вперёд.
— Брат, никто не спорит, что это требует ответа. Но обвинять годи в убийстве жены ярла при полном доме — значит рвать ткань власти. Если ошибёшься, дом не переживёт.
— А если промолчу? — спросил Эйрик.
Асгейр мягко развёл руками.
— Тогда дом переживёт ночь.
Вот он.
Выбор труса, который звучит как мудрость.
Я смотрела на Асгейра и впервые по-настоящему испугалась не его улыбки.
Его логики.
Потому что она была понятна. Дом. Зима. Союз. Хакон. Раненые. Дети. Не рви сейчас — доживём до утра.
Так уже молчали о Рагнхильд.
Так молчали о Лив.
Так чуть не замолчали обо мне.
Эйрик тоже понял.
— Ночь уже не пережила Рагнхильд, — сказал он.
Асгейр замолчал.
Хакон медленно поднялся.
— Эйрик Ульвссон, если ты продолжишь, южный берег должен знать, с кем заключает союз: с домом, где ярл держит закон, или с домом, где ведьма переворачивает святилища.
— Тогда смотри внимательно, Хакон, — ответил Эйрик. — Утром ты увидишь и то, и другое.
Ингрид опустила глаза.
Похоже, чтобы спрятать улыбку.
Совсем маленькую.
Совсем неуместную.
Почти союзническую.
Я вернулась к Хельге.
Девочка снова спала. Лоб горячий, но не пылает. Пульс лучше. Мать сидела рядом и шептала ей что-то в волосы, уже не спрашивая у меня разрешения каждую секунду.
Хорошо.
Одно живое хорошо среди слишком большого зла.
— Вара, — тихо сказала Тора.
Я повернулась.
Она стояла у стола, держа красную нить на краю ткани. Лицо у неё снова изменилось.
— Что?
— Здесь что-то вшито.
Все замерли.
— Не трогай, — сказала я и подошла ближе. — Коль, нож. Маленький.
Кузнец подал тонкий нож, который сам сделал для моих ран.
Ирония судьбы, конечно.
Я аккуратно поддела край шва.
Красная нить была старая, местами сгнившая. Она рвалась тяжело, будто держала не ткань, а всё прошлое дома.
Под швом оказался узкий кожаный карман.
Плоский.
Почти незаметный.
Гудрун поднесла светильник ближе.
Я раскрыла карман кончиком ножа.
Внутри лежала маленькая полоска бересты, свернутая в тонкую трубочку и перевязанная волосом.
Не нитью.
Волосом.
Светлым.
Очень тонким.
У меня по спине прошёл холод.
Эйрик сделал шаг ко мне.
— Что это?
Я взяла трубочку двумя пальцами.
Береста крошилась от старости. На ней были тёмные, почти исчезнувшие черты. Не руны Коля. Не узоры. Буквы? Знаки? Я не сразу поняла.
Тора побледнела.
— Это женская вязь.
— Чья? — спросил Эйрик.
Она не ответила.
Но смотрела на волос.
На светлый волос.
И я поняла раньше, чем она сказала.
Рагнхильд.
Эйрик тоже понял.
В доме опять стало тихо.
Тишина была уже не страхом.
Она была порогом.
Я осторожно развернула бересту.
Но верхний слой треснул.
— Нет, — выдохнула я и замерла. — Нужен пар. Влага. Нельзя так. Она рассыплется.
Эйрик смотрел на свёрток так, будто там лежало сердце его мёртвой жены.
— Ты сможешь открыть?
— Не сейчас. Не здесь. Если поспешить — потеряем всё.
Хравн вдруг сказал:
— Сожгите это.
Все повернулись к нему.
Он понял ошибку сразу.
Но было поздно.
Эйрик посмотрел на него.
— Почему?
Хравн молчал.
И в этом молчании было больше признания, чем во всех словах за ночь.
Я сжала крошечный свёрток в пальцах.
— Потому что это не просто ткань, — сказала я. — Это было послание.
Эйрик медленно повернулся ко мне.
В его глазах стояла такая боль, что я почти пожалела, что сказала.
Почти.
— От Рагнхильд? — спросил он.
Я посмотрела на светлый волос, перевязавший бересту.
— Думаю, да.
За стеной начал светлеть снег.
До рассвета оставалось совсем немного.
А у нас в руках впервые был не сон Лив, не бред раненого и не горький запах.
У нас был голос мёртвой женщины.
И Хравн только что сам попросил его сжечь.