Лекарка для Викинга

— Для тебя — да. Для дома — сначала наследник.

— Может, в этом и проблема.

Ингрид медленно подошла к маленькому очагу. Протянула руки к теплу, хотя не казалась замёрзшей.

— Меня с детства учили входить в чужие дома.

Я молчала.

Она смотрела на огонь.

— Учили, что сначала нужно узнать, где стоит хозяйка. Кто держит ключи. Кто кормит детей. Кто решает, какую чашу поставить гостю, а какую убрать от глаз. Кто может остановить ссору раньше мужчин. Кто помнит, в каком сундуке лежит лишнее зерно, и кто знает, у какой женщины муж слишком часто пьёт.

Она повернула голову ко мне.

— Мужчины думают, дом держится на их мечах. Иногда это правда. Но чаще дом держится на тех, кто знает, где вода, ткань, соль и страх.

Мне стало неприятно.

Потому что она говорила вещи, которые я уже начала понимать сама. Только у меня на это ушли кровь, грязь и почти утопление. Её учили этому с детства.

— И вас учили стать такой хозяйкой? — спросила я.

— Меня учили стать той, из-за кого дома не горят.

— Звучит красиво.

— Это не красиво. Это скучно, холодно и часто унизительно.

Она сказала это ровно.

Без жалобы.

И я вдруг увидела не соперницу в дорогом платье, не будущую жену Эйрика, не дочь Хакона. А женщину, которой с детства объясняли: твоя жизнь — мост. По тебе пойдут мужчины, товары, клятвы, угрозы. И если мост треснет, виноват будет не тот, кто слишком тяжело ступал, а дерево.

— Вы хотите замуж за Эйрика? — спросила я.

Аста едва слышно втянула воздух.

Ингрид посмотрела на меня долго.

— Ты всегда спрашиваешь прямо?

— Когда устаю — да.

— Тогда прямо: я хочу, чтобы люди моего отца не умирали из-за закрытых торговых путей. Хочу, чтобы южный берег не стал добычей тех, кто ждёт слабого союза. Хочу, чтобы моё имя что-то значило не только в песнях о свадьбе.

— Это не ответ.

— Это ответ женщины, которую готовили к власти.

Да.

И снова я не нашла, чем ударить.

Потому что если бы она сказала: “Я люблю его” — было бы проще. Если бы сказала: “Он мой” — ещё проще. Можно злиться, можно насмехаться, можно спрятаться за гордость.

Но она говорила о людях.

О кораблях.

О зиме.

О крови, которая может пролиться из-за одного неправильного выбора.

— Эйрик не принадлежит себе, — сказала Ингрид тише. — Его брак — не чувство. Это мост между фьордами. Если ты разрушишь мост, кровь прольётся не только твоя.

Я резко посмотрела на неё.

— Я ничего не разрушала.

— Разрушения редко начинаются с намерения.

— Я не просила попадать сюда.

— Никто из нас не просит родиться там, где нас используют.

Фраза была слишком спокойной.

И слишком точной.

Я отвернулась к полке, чтобы поправить свёрток ткани. Руки сами нашли работу, потому что иначе можно было сказать лишнее.

— Вы думаете, я хочу занять ваше место?

— Нет.

Я замерла.

Ингрид продолжила:

— Ты не хочешь моего места. В этом ты опаснее.

— Почему?

— Потому что человек, который хочет место, понимает правила. Его можно купить, напугать, выдать замуж, выгнать, посадить ниже по лавке. А ты хочешь не места.

— А чего?

— Выбора.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

Выбор.

Я хотела домой. Хотела жить. Хотела не быть Лив. Хотела не принадлежать Эйрику, Хакону, Хравну, дому, страху, благодарности, вине.

А ещё хотела, чтобы Хальвдан не кашлял ночью. Чтобы Йорунн с девочкой жили. Чтобы Сольвейг не боялась перевязки. Чтобы Аста не вздрагивала от каждого мужского шага. Чтобы Эйрик говорил с сыном.

Слишком много хотела для женщины, у которой даже тело не своё.

— Вы говорите так, будто выбор — это преступление, — сказала я.

— В нашем мире? Часто да.

Дверь кладовой приоткрылась.

— Вара?

Хальвдан.

Я обернулась.

Он стоял в проходе, закутанный в шерстяной плащ. Бледный, но уже крепче, чем неделю назад. За его спиной маячила Гудрун с таким лицом, будто мальчик опять сбежал, но она решила не устраивать сцену при гостях.

— Тебе нельзя бегать по дому, — сказала я автоматически.

— Я не бегал. Я шёл быстро.

— О, прекрасная юридическая тонкость.

Он не понял, но, кажется, уловил тон и чуть улыбнулся.

Потом заметил Ингрид.

И сразу выпрямился.

— Ингрид Хрёрексдоттир, — сказала она мягко. — Мы виделись вчера.

— Я помню.

Он говорил вежливо. Слишком вежливо для ребёнка. Голос отца в маленьком теле.

Ингрид присела перед ним, но не слишком низко. Так, чтобы признать его возраст, но не унизить его наследника.

Умно.

— Как ты себя чувствуешь, Хальвдан Эйрикссон?

— Лучше.

— Лекарка хорошо заботится о тебе?

Он посмотрел на меня.

Вот в этом взгляде было всё, чего Ингрид, наверное, не хотела увидеть.

Доверие.

Простое, детское, упрямое.

— Она заставляет пить воду, — сказал он.

— Это плохо?

— Иногда. Но потом легче.

Ингрид кивнула.

— Значит, хорошая лекарка.

Хальвдан помедлил.

— Она не ведьма.

В комнате стало очень тихо.

Гудрун у двери закрыла глаза, будто опять считала до десяти.

Я не успела остановить.

Ингрид не изменилась в лице.

— Ты уверен?

— Да.

— Почему?

Он нахмурился, как будто вопрос был глупым.

— Ведьма забрала бы дыхание. А она вернула.

У меня горло сжало.

Ингрид посмотрела на него долго.

Потом сказала:

— Иногда люди, которые возвращают дыхание, всё равно приносят бурю.

Хальвдан подумал.

— Тогда надо закрыть дверь.

Я не выдержала и тихо фыркнула.

Губа заболела.

Ингрид впервые улыбнулась ему по-настоящему. Очень чуть-чуть.

— Хороший ответ.

Хальвдан подошёл ко мне и протянул маленький деревянный кубок.

— Ты сказала пить, но вода закончилась.

— И ты пришёл за ней сам?

— Гудрун сказала, если я буду кричать через весь дом, гости решат, что Волчий дом держит в наследниках козла.

Гудрун кашлянула у двери.

— Я сказала не так.

— Почти так, — серьёзно ответил он.

Я взяла кубок, налила тёплой воды, проверила пальцем.

— Маленькими глотками.

Он взял. Послушно выпил.

Ингрид смотрела на нас.

Не зло.

Вот что было хуже всего.

Если бы в её глазах была ревность, я бы разозлилась. Если бы презрение — ответила. Если бы холодная расчётливость — закрылась.