Страница 51 из 136
— Кто молчит? Почему молчит? Проверь дыхание!
— Воды! Чистой! Нет, не этой, господи, я же сказала кипячёной!
Гудрун не спрашивала дважды. Это спасало.
Она командовала домом, как поле боя. Женщины рвали ткань. Аста носила воду. Сигрун держала плечи воину, который пытался ударить меня, когда я промывала рану. Бьёрн прижимал кровоточащую шею так крепко, что у мужчины синели губы, и отпускал только по моему слову.
Эйрик стоял не в стороне.
Это я заметила краем сознания.
Он таскал раненых. Держал того, кто бился от боли. Отдал свой пояс на жгут. Один раз я сунула ему окровавленную ткань и сказала:
— Давить сюда.
Он не спросил зачем.
Просто давил.
Асгейр тоже помогал. Громко, заметно, красиво. Успокаивал мужчин, поднимал тех, кого видели все, бросал быстрые слова у очага. Люди слышали его. Благодарили. Смотрели.
Я это отметила где-то далеко.
Потом забыла.
Потому что мужчина с шеей начал захлёбываться.
— На бок!
— Он умрёт? — крикнул его брат.
— Если будешь орать мне в ухо — возможно оба!
Я прочистила рот, прижала ткань, нашла место, где кровь шла сильнее. Давление. Повязка. Ещё ткань. Не идеально. Далеко не идеально. Но кровь замедлилась.
— Держать, — сказала Бьёрну. — Не снимать. Если промокнет — сверху ещё. Не убирать старое.
Он кивнул.
Следующий.
Нога.
Перелом закрытый? Нет. Кость белела в рваной ране. Мужчина выл, пока Сигрун держала его плечи, а Бьёрн — бедро. Я промыла, остановила кровь, приказала сделать шину из досок.
— Я потеряю ногу? — спросил он.
— Если будешь дёргаться — я потеряю терпение.
— Это хуже?
— Спроси у Сигурда.
Где-то за спиной Сигурд, который всё-таки приплёлся помогать, сказал:
— Хуже.
Кто-то хрипло рассмеялся.
Смех оборвался на новом крике.
Следующий.
Плечо. Стрела или копьё? Обломок уже вынули — плохо. Кровь умеренная. Повезло. Промыть, мёд, повязка.
Следующий.
Голова. Рассечение, кровь страшная, но поверхностная. Оставить после давления.
Следующий.
Мальчишка лет семнадцати. Губы серые. Дыхание короткое. Рана в боку. Не так глубоко, как у Кнута, но опасно. Можно попробовать.
— Его сюда.
— А Кнут? — крикнул кто-то.
Я не повернулась.
Не могла.
— Тора с ним.
— Ты обещала вернуться!
Голос был не Кнута.
Другого.
Я обернулась.
У двери стоял высокий молодой воин, весь в крови, но, кажется, не своей. Лицо перекошено. Глаза бешеные.
— Он мой брат!
— Я знаю.
— Тогда иди к нему!
Я посмотрела на мальчишку перед собой. На его грудь, которая поднималась всё слабее.
Потом на угол, где Тора сидела рядом с Кнутом. Она держала его за руку. Губы её двигались. Не знаю, молитва это была или просто слова, чтобы он не уходил в тишину.
Кнут уже не смотрел на меня.
Я всё поняла.
И всё равно сказала:
— Я не могу.
Брат Кнута шагнул ко мне.
— Ведьма.
Эйрик оказался между нами раньше, чем я успела отступить.
— Назад, Хрольв.
— Она бросила его!
— Назад.
— Он звал её!
У меня внутри что-то порвалось.
Но руки продолжали работать.
Прижать. Проверить дыхание. Поднять плечо. Не дать захлебнуться. Ткань. Вода. Давление.
Я слышала, как Хрольв кричит за спиной. Как Эйрик говорит ему что-то низко. Как Гудрун велит увести детей. Как Кетиль где-то тихо произносит имя Кнута, будто уже вплетает его в память.
А я спасала другого.
Потому что могла.
Потому что Кнута — нет.
Время исчезло.
Осталась работа.
Я мыла, давила, перевязывала, командовала. Ругалась. Просила. Угрожала. Однажды ударила ладонью по лицу мужчину, который начал отключаться, и сказала:
— Не смей. Я ещё не закончила.
Он открыл глаза.
Бьёрн потом сказал:
— Даже смерть испугалась.
Я ответила:
— Пусть привыкает.
Но голос был уже не мой.
Когда всё наконец стало тише, в доме лежали живые.
Семеро.
Семь мужчин, которые могли умереть и пока не умерли.
Один — Кнут — лежал у дальней стены, накрытый шерстью. Хрольв сидел рядом, сгорбившись, и держал его руку под тканью, будто брат ещё мог ответить.
Тора сидела с другой стороны.
Старая, неподвижная.
Она подняла на меня глаза.
И не сказала ничего.
Вот это было тяжелее обвинения.
Я посмотрела на свои руки.
Они были красные до локтей.
Чужие руки.
Мои руки.
Руки, которые выбрали.
— Вара, — сказал Эйрик.
Я не ответила.
— Сядь.
— Нужно проверить шею.
— Бьёрн держит.
— Ногу.
— Сигрун держит.
— Мальчишку с боком…
— Дышит.
Я повернулась к нему.
Он стоял рядом. В крови. Не своей, кажется. На лице — та же каменная собранность. Только глаза выдавали усталость.
— Сядь, — повторил он.
— Если я сяду, меня вырвет.
— Тогда выйдем.
Я хотела сказать, что сама.
Не вышло.
Просто пошла к двери.
Снег снаружи уже ложился настоящим слоем. Воздух ударил холодом так резко, что я согнулась у стены и меня вырвало.
Долго.
Пусто.
Горько.
Руки дрожали. Колени тоже. Я упёрлась ладонью в мокрое бревно и пыталась вдохнуть, но перед глазами всё ещё был Кнут. Его пальцы на моём рукаве. “Не уходи”.
Я ушла.
Потому что должна была.
Потому что так правильно.
Потому что так учат.
Потому что если спасать того, кого нельзя спасти, умрут те, кого можно.
Все правильные слова.
Ни одно не помогало.
Эйрик стоял рядом. Не трогал. Не говорил, что всё хорошо. Спасибо ему за это. Если бы сказал — я бы, наверное, ударила.
Когда меня перестало трясти настолько, что я смогла выпрямиться, он подал мне чашу воды.
Я прополоскала рот и сплюнула в снег.
Красное пятно расползлось на белом.
— Ты спасла семерых, — сказал он.
Я закрыла глаза.
— А помню одного.
Он молчал.
Снег падал на его плечи, на мои руки, на грязь у стены, на кровь, которую невозможно было смыть из головы.
— Его рана была смертельной, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Ты не могла…
— Знаю.
— Вара.
Я резко повернулась.
— Знаю, Эйрик. Я всё знаю. Я знаю, как это называется. Я знаю, почему выбрала других. Я знаю, что если бы осталась с ним, умер бы мальчишка с боком или тот, кому Бьёрн держал шею. Я знаю.