Лекарка для Викинга

Глава 18. Первый снег

Снег пошёл утром.

Тихо.

Без ветра, без предупреждения, без красивого начала. Просто в какой-то момент дым над крышами стал белее, воздух — гуще, а на чёрной земле появились первые мокрые крупинки.

Я стояла у двери большого дома с чашей в руках и сначала даже не поняла, что вижу.

Снег.

Обычный снег.

В моём мире он значил грязные дороги, мокрые ботинки, пробки, вызовы один за другим, людей, которые падают на льду и удивляются перелому так, будто зима случилась впервые. Снег был погодой. Неприятной, красивой иногда, но всё-таки погодой.

Здесь он выглядел как приговор.

Он ложился на крыши, на бочки, на спины собак, на чёрные доски у входа. Люди сразу начали двигаться быстрее. Женщины стянули с верёвок ткань. Мужчины повели скот ближе к загонам. Гудрун выругалась на двух девок, которые не успели убрать корзины с сушёной рыбой. Бьёрн, проходя мимо, поднял лицо к небу и сказал одно слово, которое я не знала, но по тону поняла: ничего хорошего.

Скаурдал будто сжался.

До этого он был суровым, дымным, чужим. Теперь стал маленьким.

Между морем и горами.

Между снегом и голодом.

Между людьми, которые и так едва терпели друг друга под одной крышей.

Я невольно обхватила чашу обеими руками. Вода в ней уже остыла, но пальцы всё равно держались за дерево, как за что-то настоящее.

После ночи у кургана болело всё.

Губа распухла. Кожа на голове горела там, где Орм вырвал волосы. На плече темнели следы его пальцев. Бок отзывался при каждом вдохе. А внутри всё ещё стоял тот самый миг: серебряное кольцо в тумане, нож в моей руке, кровь на его ноге.

Я ударила человека ножом.

Плохого человека, да.

Опасного, да.

Но рука помнила сопротивление ткани, мяса, тёплую отдачу. И от этого становилось муторно.

В моём мире я резала одежду, повязки, бинты, иногда — кожу, если нужно было помочь. Здесь я ударила, чтобы выжить.

Видимо, север учил быстро.

— Ты должна лежать, — сказала Гудрун у меня за спиной.

Я даже не обернулась.

— Все должны. Но почему-то никто не лежит.

— У тебя губа как раздавленная ягода.

— Спасибо. Я как раз думала, удачно ли подобрала образ.

Она забрала у меня чашу.

— Сигурду повязку сменишь после еды. Сольвейг сама уже умеет. Хальвдан пьёт. Йорунн спит. Девчонка орёт как хорошая коза. Значит, живая.

— Очень медицинский доклад.

— Как умею.

Гудрун посмотрела на снег. На миг её лицо стало старше.

— Рано.

— Что?

— Рано лёг.

— Это плохо?

Она коротко хмыкнула.

— Снег хорош только в песнях. В жизни он закрывает траву, дорогу и ямы. Прячет падаль. Сгоняет зверя ниже. Запирает людей в доме, где у каждого свой нож и старая обида.

Я посмотрела на белеющий двор.

— Прекрасно. А я уже начала думать, что хуже не будет.

— Никогда так не думай. Боги слышат глупости лучше молитв.

Она ушла.

А я осталась смотреть.

Стражник у двери зевнул. Его, кажется, сменили после ночи, потому что прежний до сих пор не мог поверить, что я вышла из кладовой под его носом. Этот новый смотрел на меня с таким выражением, будто я могла превратиться в птицу и улететь, если моргнуть.

Я не могла.

Птицы хотя бы знали, куда лететь.

К полудню Орма заперли в старом амбаре под охраной. Рану на бедре ему перевязал не я — Тора. Не потому что я отказалась. Потому что Эйрик не позволил мне к нему подойти.

— Он может говорить, что ведьма снова пыталась его убить, — объяснил Бьёрн, когда я возмутилась.

— Он и так говорит.

— Пусть говорит с целой ногой.

— Удобно. Значит, злодеев лечим отдельно, чтобы не портили статистику.

Бьёрн посмотрел на меня тяжело.

— Злодеев держат живыми, чтобы они назвали имена.

И ушёл.

Вот так.

Очень просто.

Жизнь Орма стала полезной. Поэтому её берегли.

Я почти рассмеялась.

В этом мире польза действительно была самой прочной защитой. Сначала у меня. Теперь у него.

После обеда в доме стало душно. Люди заносили вещи, ворчали, сушили мокрые плащи, спорили о запасах. Дым ел глаза. Хальвдан уснул, завернувшись в мех. Сигурд храпел в моей кладовой, сжимая здоровой рукой чашу, потому что я сказала пить больше воды, и Бьёрн пригрозил залить ему её в горло, если сам не справится.

Я выскользнула наружу не тайком.

Почти.

Сказала стражнику, что мне нужен воздух. Он сказал, что ему велено следить. Я сказала, что если он хочет стоять рядом, пока меня тошнит от дыма, это его право. Он подумал и решил следить издалека.

Мудрый человек.

Я дошла до стены поселения.

Стена была низкой, больше от зверей и ветра, чем от серьёзного врага. За ней склон уходил вниз к фьорду. Вода сегодня была тёмной, почти чёрной. Снег падал на неё и исчезал сразу, будто море проглатывало белое без следа.

Я стояла и смотрела.

Ветер тянул с воды холодом. Он забирался под ворот, под рукава, под кожу. Но там, у стены, хотя бы никто не спрашивал, ведьма я, лекарка или чужое тело с чужой памятью.

Я была просто женщина с разбитой губой, грязными ногтями и слишком длинным списком того, что надо понять, пока меня снова не попытались убить.

За спиной хрустнул снег.

Я не обернулась.

— Если это стражник, меня ещё не стошнило. Потерпите.

— Я не стражник.

Эйрик.

Конечно.

Он подошёл и остановился рядом, не слишком близко. На плечах тёмный плащ, волосы уже припорошены снегом. В руке — серебряное кольцо Орма, нанизанное на кожаный шнур.

Я посмотрела на кольцо.

— Носите как украшение?

— Как напоминание.

— О чём?

— Что я слишком долго смотрел не туда.

Ответ был неожиданным.

Я повернулась к нему.

Лицо у него было спокойным, но под глазами лежала усталость. Ночь у кургана, Орм, Хравн, Хальвдан, Рагнхильд — всё это не исчезало, даже если ярл умел стоять ровно.

— Хравн говорил? — спросила я.

— Говорил.

— И?

— Слишком мало.

— Значит, лгал.

— Не всегда молчание — ложь.

— У нас с вами разные словари.

Он посмотрел на фьорд.

— Хравн сказал, что Орм пришёл к нему сам. Будто испугался твоего влияния на дом. Будто хотел узнать, не осквернила ли ты курган.

— И вы поверили?

— Нет.

Просто.

Одно слово.

Без объяснений.

Я не знала, что с ним делать.

— Тогда что дальше?