Лекарка для Викинга

Глава 9. Песня о ведьме

К вечеру я поняла простую вещь: в Волчьем доме можно было быть незаметной только мёртвой.

И то, наверное, ненадолго. Здесь даже о мёртвых говорили так, будто те сидели у соседней стены и могли обидеться.

Меня не вывели к ужину. Меня привели.

Разница огромная.

Стражник встал за плечом. Гудрун шла впереди, звеня ключами. На запястье у меня всё ещё была верёвка, хотя конец теперь никто не держал. Просто висела, как напоминание: не свободная, не своя, не забывай.

Большой дом к вечеру изменился.

Днём он был рабочим: дым, голоса, дети, рыба, вода, ткань, кашель Хальвдана. А вечером стал похож на зверя, который лёг у огня и раскрыл пасть. Очаг горел ярче. На лавках сидели мужчины с чашами. Женщины носили еду. Дети жались ближе к матерям. В воздухе стоял густой запах похлёбки, пива, мокрой шерсти и жареной рыбы.

Разговоры шли громче обычного.

Но когда вошла я, они стали ниже.

Не стихли. Нет. Просто изменили тон.

Словно люди решили говорить так, чтобы я слышала ровно столько, сколько нужно.

— Сядешь здесь, — сказала Гудрун.

“Здесь” оказалось место не у очага и не среди женщин. Низкая лавка сбоку, между мешками с зерном и стеной. Почти рядом с людьми, но не вместе с ними. Почти в доме, но всё ещё как вещь, которую поставили под присмотр.

— Очень почётно, — сказала я.

Гудрун наклонилась ко мне.

— Сегодня лучше молчать.

— У меня с этим сложно.

— Я заметила. Поэтому говорю заранее.

Она ушла, не дожидаясь ответа.

Я села. Передо мной поставили деревянную миску с похлёбкой и кусок хлеба. Посуду опять дали отдельную. Уже не грязную, но отдельную.

Я взяла хлеб.

Пальцы пахли дымом, водой и травами. Чужие руки. Руки Лив. Руки, которыми я уже успела вытащить ребёнка из жара, промыть порез, разозлить Тору, насторожить Эйрика и заинтересовать Асгейра.

Неплохой список для женщины, которую вчера должны были утопить.

Хальвдана за столом не было. Он спал в дальнем углу, ближе к двери, как я и просила. У него всё ещё держался кашель, но жар падал. Я проверяла его днём трижды. Тора ворчала, Гудрун считала это лишним, Эйрик молчал.

Молчание Эйрика было отдельным видом погоды в этом доме.

Сейчас он сидел на почётном месте у дальнего конца очага. Слева от него — Бьёрн, большой воин со сломанным носом и рукой, которая плохо сгибалась. Справа пустовало место, куда позже лениво опустился Асгейр.

Он вошёл почти последним.

Конечно.

Такие люди умеют появляться, когда на них уже ждут.

— Брат, — сказал он Эйрику. — Дом сегодня веселее, чем вчера. Значит, мальчик действительно идёт на поправку.

— Он спит, — ответил Эйрик.

— Сон — лучше, чем погребальный плач.

Несколько мужчин одобрительно загудели. Я сжала ложку.

Асгейр посмотрел на меня через огонь. Улыбнулся. Небольшая улыбка. Почти дружелюбная.

Я не ответила.

После его мёда мне не хотелось принимать от него даже улыбки.

— Кетиль! — вдруг позвал Асгейр, не отводя от меня взгляда. — Ты сегодня слишком тих. Или старость наконец победила твой язык?

У очага зашевелился сухой старик.

Я заметила его ещё днём: длинные пальцы, седые волосы, хитрые глаза. Он сидел так, будто спал. Теперь оказалось — слушал.

— Мой язык переживёт твою самоуверенность, мальчик, — сказал старик.

Мужчины рассмеялись.

Асгейр поднял чашу.

— Тогда пусть он поработает. Дом заслужил песню. У нас ведь редкое чудо: женщина вышла из воды, но вода её не взяла.

Я почувствовала, как у меня холодеет живот.

Не от страха даже.

От понимания.

Гудрун, проходя мимо, бросила на меня короткий взгляд: молчи.

Тора сидела у Хальвдана и не смотрела в мою сторону. Хравн стоял в тени у стены. Его тёмный плащ почти сливался с закопчёнными брёвнами.

Кетиль почесал подбородок.

— Песня о живой ведьме опасна. Живые любят поправлять.

— Значит, будет веселее, — сказал Асгейр.

Дом зашумел.

Кетиль взял маленькую арфу или что-то похожее — грубый инструмент с натянутыми струнами. Провёл пальцами. Звук вышел тонкий, дрожащий, неожиданно чистый среди дыма и голосов.

Он начал не сразу.

Сначала посмотрел на меня.

И мне показалось, что старик спрашивает разрешения.

Но потом я поняла: нет. Он проверял, выдержу ли.

Голос у него оказался низкий, хриплый, цепкий:

— У чёрной воды, где камни остры, Стояла девка с глазами зимы. Сказала воде: “Не бери меня, мать, Мне надо ещё чужих детей забирать…”

По дому прошёл смех.

Не громкий. Осторожный. Люди смотрели на меня и смеялись так, будто проверяли, можно ли.

Я опустила ложку.

Кетиль продолжал:

— Её повели, а она не пошла, Верёвку грызла, как злая лиса. Но крик прибежал из Волчьего дома: “Наследник горит, и смерть у порога!”

Теперь смех стал шире. Кто-то хлопнул ладонью по столу. Женщина у очага перекрестилась бы, если бы знала такой жест, но вместо этого коснулась амулета на груди.

Я сидела неподвижно.

Горло сжало.

Не потому что песня была такой уж жестокой. Нет. Она была почти шутливой. В ней даже можно было услышать благодарность, если сильно постараться и предварительно удариться головой.

Но я поняла, что происходит.

Если я промолчу, эта песня останется.

Сегодня — смешная ведьма, которую вода не взяла. Завтра — ведьма, которая держит дыхание ребёнка в кулаке. Через неделю — та, что спасает только потому, что сначала насылает беду.

Истории в этом мире были не развлечением.

Они были приговором, который легче запомнить.

Кетиль дошёл до строки:

— И взяла она жар, и спрятала в рот, А мальчик дышал, пока ведьма поёт…

— Я не пела, — сказала я.

Струны смолкли.

Смех тоже.

Гудрун закрыла глаза.

Асгейр улыбнулся.

— Вот видишь, Кетиль. Я говорил: живые любят поправлять.

Старый скальд склонил голову.

— Тогда поправь, лекарка. Как было?

Лекарка.

Не ведьма.

Но сказано было так, что весь дом ждал: что я выберу?

Если начну оправдываться — буду слабой. Если промолчу — песня станет сильнее меня. Если сорвусь — Хравн получит ещё один знак моей “тёмной природы”.

Я медленно подняла взгляд на Кетиля.

— Вода меня не отпустила. Ваш ярл передумал раньше.

Небольшой шум.

Эйрик не двигался.

Я продолжила: