Страница 12 из 59
7.
7.
Я стою в углу зала и разминаю плечи. Несет потом, дешёвым пивом и той херней, которой они тут полы моют. Вонь такая, что волк внутри меня скребётся, просит наружу. Не даю. Здесь нельзя. Здесь надо быть человеком. Или хотя бы притворяться. Терпеть.
Ринг пустой пока. Охрана таскает маты, бармен натирает стаканы, Макс где-то в своём кабинете считает бабло. Скоро начнётся. Очередная ночь, очередные бои, очередная кровь на бетоне.
А я смотрю на дверь за которой коридор.
Там эта, рыжая.
Сколько я здесь? Почти месяц уже. И весь этот срок она сурово обрабатывает мои царапины. И колет обезбол, когда совсем уже хуево.
Мелкая, тощая, вечно в этом белом халате, который на ней как палатка. Волосы в пучок собраны, но всё равно выбиваются, эти рыжие патлы, и лезут ей в лицо. Она их всё время поправляет. Я замечаю. Каждый раз, когда она проходит мимо, она поправляет волосы. Или халат. Вечно ёрзает, будто ей неудобно в собственной шкуре.
Здесь она врач. Шьёт нас, когда мы разваливаемся на куски. У неё руки холодные, но пальцы ловкие, и она не дёргается, когда крови много. И еще она пахнет травами. Мятой. Сухой, горькой мятой, как от тех мешочков, что бабки в церкви продают. И ещё немного — молоком.
А ещё я знаю, что она уродливая. Ну правда.
Это не зло, а так, факт. Бывает же так. На левой щеке у неё шрамы. Глубокие, тяжёлые, розовые и белые, как будто кто-то плеснул ей в лицо кипятком. Ожоги. Когда она улыбается, один шрам натягивается и делает улыбку кривой. Она этого не замечает. А может и знает, привыкла. Это с детства, парни рассказывали. Она вроде чудом и горящего дома спаслась. А остальные все ее погибли. Жаль девчонку. Так-то она хорошая — молчит все время, строгая, но дело знает. И еще видно, что переживает за каждого.
Я должен был бы отворачиваться. Я привык отворачиваться от такого — от людей со шрамами, с болезнями, с тем, что нельзя починить. Привык уже, что мир — это дерьмо, и люди — это дерьмо, и если ты выжил — ты не должен смотреть на тех, кому хуже.
Но я смотрю.
Сука, я смотрю на неё каждый раз, когда она появляется в зале. Стою и смотрю.
Она напоминает мне одну девчонку.
Мне тогда лет десять было, может, олиннадцать. Приют. Серые стены, серый двор, серая еда, от которой тошнило.
Ее привезли однажды — рыжая. Тощая, как эта наша врачиха. С веснушками. И такая же пугливая. Плакала все время.
Я с приюта мало помню. То, что дрался все время, и то, что она плакала. Вот это и сошлось. Меня старшие побили. Сильно. Я заныкался в сарае с какими-то старыми лопатами и пауками. Больно было — аж выть хотелось. Это я помню. Точно. А как эта рыжая подошла — не помню.
Я хотел послать её на хуй. Но не послал. Она постояла, посмотрела на меня, скрючившегося. И ушла. А потом вернулась. Её глаза были такие же — испуганные, но упрямые. Она боялась меня, но всё равно подошла, платком кровь вытерла. И села рядом. Мы не говорили.
Потом её удочерили. Через месяц что ли. Я стоял у ворот и смотрел на машину, которая увозила её. И мне хотелось выть. Не потому что я любил её. Я просто понял, что, блядь, она была единственной, кто посмотрел на меня, как на человека. А не как на зверя.
Я потом не видел её больше никогда. Даже имени её не помню. Только рыжие волосы. И запах. Она пахла хлебом почему-то.
И вот теперь я стою в этом вонючем зале и смотрю на другую рыжую. И мне снова хочется выть.
Сжимаю кулаки и делаю вид, что разминаю кисти.
Шаг в сторону коридора. Глаза поднимаю — стоит.
Рыжая стоит у входа в свою комнату. Спиной ко мне. Халат белый, на плечах выцвел, видно, старый. Она тянется к полке, которая висит высоко, и не достаёт. Перекатывается на носки, смешно так, неуклюже.
Я мог бы подойти и помочь. Я бы взял эту коробку, которую она пытается достать, и подал бы ей. Легко.
Но я стою и смотрю. Потому что если я подойду, она обернётся и увидит меня. И улыбнётся. Улыбнётся своей кривой, страшной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается, как от удара.
А я не знаю, что делать с этим.
— Эй, волчонок, — голос Броди. Шумный, тяжёлый медведь. Пошел бы ты на хуй.
Он подходит ко мне и хлопает по плечу. Я дёргаюсь, но сдерживаюсь. Не люблю, когда меня трогают. Особенно сзади. Но привык.
— Чего уставился? — спрашивает он.
— Ничего, — буркаю я.
— Ага, — он усмехается. — Я тоже ни на что не смотрю, когда пялюсь на цыпочек.
Я поворачиваю голову и смотрю на него. У него широкая, глупая рожа, шрам через бровь, и глаза маленькие, хитрые.
— Она не цыпочка, — говорю я. И сам удивляюсь, как это звучит. Зло. Глухо. Как выстрел.
Броди хмыкает.
— А кто? Наша врачиха? — он кивает в сторону коридора. — А смотрю, ты к ней, как к мамке, таскаешься. Каждый раз. До боя. После. Зачем, а?
— Она врач, — повторяю я, как попугай. — Осмотр.
— Ага, — тянет Броди. — Осмотр. Ты в жизни ни разу к врачу не ходил. Ты вывихи ж себе сам вправлял, когда я тебя в зал приволок. Помнишь? А тут — осмотр.
Я молчу. Что я могу сказать? Что она единственная, кто смотрит на меня не как на кусок мяса, который можно выбросить после боя? Что она не спрашивает, сколько я выиграл и кому должен? Что она просто говорит: «Сядь», — и я сажусь? Как пёс. Как ёбаный пёс. И у нее… спокойно. Нет, не так. Рядом с ней спокойно.
— Ты поосторожнее, Дэм, — говорит вдруг Броди. Голос становится тише, серьёзнее. Это необычно для него. Он обычно орёт и смеётся. Но сейчас он наклоняется ближе, и я чувствую его запах — пот, кровь, немного апельсиновой жвачки. — Ты слишком часто таскаешься к обожжённой. Сайлас не любит, когда бойцы привязываются к обслуживающему персоналу.
Я поднимаю голову.
— Я не привязываюсь. После твоих кулаков только к ней и остается ползти.
Я добавляю последнее, чтоб отвлечь этого мудака. Получается. Броди самодовольно ржет и опять хлопает меня по плечу.
— Ага, — усмехается Броди. — Я тоже не привязываюсь. Но я баб ебу и забываю. А ты к ней ходишь и даже не трахаешь. Зачем? — он качает головой. — А она вообще... ведьма. Пустышка, говорят, но ведьма. Ты знаешь, что такое пустышка? Это когда силы нет, а потенциал есть. Опасное сочетание.
Я смотрю на него.
— Ты о чём?
— О том, — Броди пожимает плечами. — Что Макс не очень жалует, когда его бойцы ходят на поводу у баб. И уж точно не любит, когда они привязываются к ведьмам. Даже если они пустышки.
Он отходит. Идёт к рингу, где уже начали собираться зрители. Я смотрю ему в спину и чувствую, как внутри поднимается злость.
Я не привязываюсь.