Вспомни мое имя

Ступка с пестиком, весы, мензурки, баночки с засушенными листьями и кореньями. Я сажусь за стол и смотрю в окно. Дождь. Серый, бесконечный, как моя жизнь. Капли стекают по стеклу, размывают очертания улицы. За ним — мокрые крыши, тусклые фонари, бесконечное небо без просвета.

Беру в руки пучок сухой мяты. Растираю листья между пальцев. Запах — резкий, свежий, горьковатый. Я вдыхаю его и на секунду закрываю глаза. Мята всегда успокаивает меня. Она пахнет чем-то настоящим. Чем-то, что не врёт. Начинаю сортировать травы — отделяю хорошие листья от тех, что уже начали крошиться. Работа требует внимания, но руки делают всё сами. Годы практики. Годы одиночества.

Серые стены, такие же, как сегодняшнее небо. Воспитатели, которые смотрели сквозь меня, дети, которые отворачивались от моего лица. Я была одна. Всегда одна. Тетя приехала ко мне один раз. И все.

А потом надо было учиться, но государство не намеревалось давать образование сиротам. Неэффективное вложение.

Мне повезло. Маленький сын директора нашего заведения маялся от экземы до тех пор, пока не помогла моя мазь. Я сама ее делала: рубцы становились менее заметны, кожа регенерировала быстрее. Учитель химии, к которому я обратилась с просьбой доступа в лабораторию, знал и скрывать не стал. Мазь помогла. “Тебе надо учиться, Фло”. Я училась. Читала книги, но на колледж не рассчитывала: страховка не покроет и года обучения на фармацевта.

Он приехал в приют. Высокий, улыбчивый, в дорогом костюме. Не человек, это я увидела сразу — настолько сильно проглядывала сквозь дорогую одежду его звериная суть. Изучил мои документы и заявил, что оплатит моё обучение в колледже, если я буду работать на него после. Несколько лет. Всего несколько лет. Я согласилась. У меня не было выбора. Никто не предлагал мне ничего. Никто не хотел смотреть на моё лицо, кроме него. Он видел во мне инструмент. И я стала им. Но лучше так. Конечно, лучше.

Перебираю ромашку. Сухие, ломкие лепестки, золотистые, как солнце, которого я почти не вижу. Я добавляю их в сбор — для успокоения. Мне самой нужно успокоение, но я не пью свои травы. Они для других. Для тех, кто может позволить себе покой.

За окном дождь усиливается. Он барабанит по стеклу, заливает подоконник. Смотрю на мокрую улицу и думаю о том, что когда-нибудь у меня будет своя жизнь. Маленькая квартира, где я буду жить одна. Или, может быть, даже не одна. Там будет светло, тепло, сухо. Я буду открывать окно и слушать дождь, но дождь уже не будет меня пугать. Не будет напоминать мне о том, что я никто. И я буду делать то, что хочу. Я буду ездить, куда хочу. Я буду смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться. Я буду любить... если кто-то сможет полюбить меня. Сможет, конечно. Заведу кота.

Я усмехаюсь своим мыслям. Мечтать не вредно, вредно верить в мечты. Я знаю это. Я знаю, что когда-нибудь я просто перестану быть нужной Сайласу, и тогда меня выбросят, как старую вещь. Или просто исчезну. Никто не будет искать меня. Никому я не нужна.

Я смотрю на свои руки. На шрамы от ожогов, которые покрывают мои запястья. И прячу их под рукавами, как и всё остальное. Я привыкла прятаться.

Дождь не прекращается. Он идёт уже так долго, что я перестаю замечать его. Он стал частью меня. Как травы. Как аптека. Как «Клетка». Как он. Как моя любовь к тому, кто никогда меня не увидит; любовь, которой никогда не суждено сбыться.

Закрываю глаза и слушаю дождь.

Дождь всё идёт. Но внутри меня становится чуточку теплее. Потому что я знаю: сегодня вечером я снова увижу его. Я буду стоять в проёме и смотреть на ринг. Я буду ждать, пока он войдёт в мою комнату, усталый и злой. И мы будем молчать.

Я закрываю аптеку на обед ровно в час. Мистер Харрисон все так же дремлет за прилавком, приходится будить его и предупредить, что я ухожу.

Обычно я перекусываю в аптеке: сэндвич с сыром или лапша, которую удобно развести кипятком в стакане. Старый аптекарь предпочитает не обедать, а просто перекусывать сухарями, которые вечно крошатся на его жилетку.

Но сегодня какой-то странный день. Снимаю свой халат, надеваю пальто, повязываю шарф. За окном всё тот же дождь — мелкий, противный, который пробирается под одежду и оседает на коже холодной влагой. Я выхожу на улицу и чувствую, как ветер бьёт в лицо. Сегодня мне почему-то не хочется привычного. Сегодня мне хочется чего-то тёплого. Или сладкого. Домашнего.

В маленькой лавочке на соседней улице, которую держат пожилые супруги и где я иногда беру молоко, продают ещё и выпечку. Собственную, домашнюю, которую они сами пекут по утрам. Я уже несколько раз останавливалась перед витриной с пирожками и булочками, но никогда не покупала — слишком дорого для моего бюджета. Но сегодня, под этим бесконечным дождём, мне вдруг отчаянно захотелось чего-то горячего и свежего. Может быть, пирожок с капустой или с мясом. Или даже маленькую булочку с корицей. Я заслужила. Я же работаю, я плачу долги, я почти не жалуюсь. Один раз можно.

Поднимаю воротник, пряча лицо от дождя, и уже жалею, что вышла. Дождь настырный, колется и бьет по щекам. Улица почти пустая — только редкие прохожие с зонтами, машины, которые шумят по мокрому асфальту. Я уже повернула на нужную мне улицу, мне остается пройти шагов пятьдесят до магазинчика, как вдруг замечаю знакомую фигуру у входа.

Дэмиан?

Он стоит рядом со входом в лавочку, прислонившись плечом к стене. В руке — бутылка дешёвого пива в тёмном стекле. Рядом с ним — девица. Высокая, яркая, с длинными волосами, которые мокнут под дождём. Но она из не убирает. Длинные волосы это красиво. Правда, это красиво, если в сухую погоду. В дождь длинные намокшие волосы висят патлами и это вовсе не красиво. Девушка что-то говорит ему, смеётся, касается его руки. А Дэм и не смотрит на неё. Он смотрит в сторону, на пустую улицу, на серое небо, на дождь. Но она ничего не замечает — она слишком занята собой и захватившим ее азартом.

Я замираю за углом, не решаясь подойти. Не хочу. Не могу. Сердце колотится где-то в горле. Я не должна смотреть. Я не имею права. Он не мой. Никогда не будет. Но я не могу отвести взгляд.

Он выглядит как всегда — растрёпанные седые волосы, в своей старой чёрной кожаной куртке, из-под которой видна тонкая майка. Майка, чёрт возьми, даже без рукавов. Я вижу, ему ведь явно холодно. Я знаю это. Он чуть заметно ёжится, и его пальцы сжимают бутылку с пивом чуть крепче. Но он не показывает вида. Он стоит с ленивой, почти скучающей грацией, как будто ему всё равно. Как будто он не чувствует холода. И девушку.