Страница 7 из 110
Глава 3
К полудню от ночного дождя почти не осталось следа.
Солнце снова выбралось на небо — тёплое, ясное, совсем летнее, будто и не оно ещё на рассвете затягивало деревню серой хмарью. На траве у колодца сохли капли, из-под стрехи лениво падала редкая вода, огород парил влажной землёй, а где-то за плетнём надрывался петух, будто хотел перекричать весь белый свет.
Зоря ушла вскоре после завтрака.
Пришла девчонка от деревенской старушки Агафьи — запыхавшаяся, босая, с перепуганными глазами — и, переминаясь на пороге, попросила:
— Тётка Зоря, пойди, а? Бабка с утра не встаёт, жар у неё, руки горят, бредит...
Зоря, как была, отставила кружку, быстро собрала мешочек с травами, пузырёк с настойкой, чистые тряпицы, бросила на Яра короткий взгляд и сказала:
— Дрова у сарая переколоть. Воды наноси. Калитку Кузьме не доверяй — он опять кур выпустит. И не уходи далеко.
Последнее прозвучало уже с явной насмешкой.
Яр, сидевший на крыльце и с мрачным видом строгавший щепу, только дёрнул плечом.
— Не указывай.
— Тогда не заставляй.
И ушла — быстро, легко, как ходят люди, привычные к чужой нужде. Платок мелькнул за кустами смородины, потом за плетнём, и вскоре её уже не стало видно.
Во дворе сделалось тихо.
Слишком тихо.
Яр сидел ещё с минуту, слушая, как шуршит ветер в огороде, как жужжат пчёлы над лиловыми цветами лука, как далеко, у деревни, лают собаки. Потом воткнул нож в полено и поднялся.
Хозяйство было несложным. Даже смешным в своей простоте.
Он, человек, который не раз вытаскивал себя из таких передряг, где другой бы и кости оставил в овраге, теперь должен был таскать воду, рубить дрова и следить, чтобы какие-то куры не вылезли за калитку.
Яр выругался себе под нос и пошёл к поленнице.
Топор лежал на чурбаке, как ждал его. Хороший, тяжёлый, ладный в руке. Это уже было что-то понятное. Яр снял рубаху, оставшись в одной тонкой нижней, сплюнул в сторону и взялся за дело.
Дрова поддавались легко.
Сухие чурки разлетались под ударом, щепки летели в стороны, солнце жгло загривок, руки работали ровно, привычно. В движении было что-то успокаивающее — проще рубить дерево, чем думать, почему ведьма смотрит так, будто видит его насквозь, и зачем оставляет в своём доме одного, будто не боится ни ножа в спину, ни поджога, ни побега.
Через некоторое время он почувствовал взгляд.
Тяжёлый. Настойчивый. Почти осязаемый.
Яр обернулся.
На заборе сидел Кузьма.
Устроился важно, как сельский староста на празднике: поджал под себя мохнатые ножки, сложил руки на животе и наблюдал. Рядом с ним лежал огрызок моркови, который домовой, видно, таскал с собой как жезл власти.
— Криво, — объявил он.
Яр медленно выпрямился, опираясь на топорище.
— Что?
— Криво колешь. Смотри, как складываешь. Эти сырые к сухим положил. Гниль пойдёт.
Яр несколько мгновений молча смотрел на мохнатого наглеца.
— Слезь с забора.
— А ты меня догони.
— Домовой, — произнёс Яр с нехорошим спокойствием, — если ты сейчас не замолчишь...
— А что? Съешь меня? — Кузьма приосанился. — Да ты сперва ухватить попробуй. Топает он тут, как сохатый. Хозяйка только ушла, а уже дрова портит.
Яр стиснул челюсти и снова замахнулся.
Треск.
Полено раскололось ровно надвое.
Кузьма поджал губы.
— Ну... это лучше.
— Молчи.
— Не могу. Мне за дом обидно.
— Это не твой дом.
Кузьма оскорблённо ахнул так, будто его ударили.
— Как не мой?! А чей же? Я тут, между прочим, ещё при бабке Зоряниной жил! И при её матери! И печь эту знаю лучше, чем ты свои сапоги! Это ты тут — пришлый.
Яр всадил топор в колоду и подошёл к колодцу за вёдрами.
— Тем более молчи.
Домовой не отставал.
Пока Яр вытаскивал воду, Кузьма уже сидел на колодезном срубе и болтал ногами.
— Не так держишь.
— Не лезь.
— Ведро расплещешь.
Яр молча поднял полные вёдра.
— Ой, гляди-ка, поднял. Сила есть, ума бы ещё.
Он донёс воду до сеней, поставил у двери.
Когда вернулся за следующей парой, Кузьма уже изучал его рубаху, брошенную на чурбак. Маленькими цепкими пальцами он трогал грубую ткань, ковырял шов и бормотал:
— Шито плохо. И стирано давно. И пахнет лесом... и мокрым псом немного.
Яр резко шагнул к нему.
Домовой взвизгнул, ухватил рубаху в охапку и шустро метнулся прочь.
— А ну стой!
И тут началось.
Кузьма нёсся через двор с Яровой рубахой, путаясь в собственных мохнатых ногах, но не выпуская добычи. Яр — следом, злой, босой, мокрый после колодца, с лицом человека, доведённого до грани не врагом, а чем-то куда более унизительным.
— Отдай!
— Не отдам! Постираю! Смотреть страшно!
— Кузьма!
— Ишь, голос какой! А ну не ори в хозяйском дворе!
Домовой юркнул под лавку у крыльца. Яр нагнулся, пытаясь достать его рукой, но в тесный лаз не проходило ни плечо, ни половина головы.
Из темноты донеслось злорадное сопение.
— Чего, не влезаешь? — ехидно осведомился Кузьма. — Крупноват, бугай.
Яр опёрся ладонью о лавку и медленно выдохнул.
— Если ты сейчас же не вылезешь...
Из-под лавки высунулась только крошечная пыльная пятка.
— Не вылезу.
— Это моя рубаха.
— Уже нет. Теперь это предмет хозяйственной нужды.
— Я тебя...
— Не поймаешь.
В избе что-то зазвенело. Потом послышалось возмущённое:— Ой! А это ещё чья ложка не на месте?!
Яр выпрямился и рванул в дом.
Там Кузьма уже каким-то образом оказался на столе, рубаха была брошена на лавку, а сам домовой стоял посреди разложенных ложек и гневно размахивал руками.
— Бардак! — кричал он. — Полный бардак! Один за водой ходит, другая по деревне бегает, а у меня ложка большая с малой рядом лежит! Кто так живёт?!
Яр замер на пороге.
Сцена была настолько нелепая, что он не сразу понял, смеяться ему или злиться.
На столе, как перед великим судом, лежали все деревянные ложки из дома — большие, маленькие, резные, простые — и Кузьма, красный от возмущения, сортировал их по одному ему понятному порядку.
— Ты... — произнёс Яр медленно. — Украл мою рубаху, чтобы разложить ложки?
Кузьма бросил на него взгляд, полный святого негодования.
— Не «чтобы»! А попутно! Не всё вокруг тебя вертится!
Яр вдруг коротко хмыкнул.
Против воли.
Домовой насторожился, будто услышал что-то важное. Прищурился. Потом ткнул в него пальцем.