Страница 5 из 110
— Потому что от тебя лесом пахнет, — сказала она наконец. — И бедой. А я с детства знаю: если судьба сама идёт тебе в руки, лучше не отворачиваться. Потом дороже будет.
Яр хмыкнул.
— Хорошая причина, чтобы притащить в дом незнакомца.
— Ты не первый незнакомец, которого я лечу, кормлю или терплю.
— Но первый, кого привязала словом.
На это Зоря ничего не ответила.
Из-под печи вдруг осторожно выкатилось маленькое яблоко — сморщенное, прошлогоднее. Следом показался Кузьма, весь важный, как староста на сходе. Он деловито подбежал к ножке стола, задрал голову на Яра и пробурчал:
— Миску за собой вылижешь — я тебя в доме, может, и потерплю.
Яр уставился на него.
Домовой уставился на Яра.
Потом Кузьма важно кивнул сам себе, будто принял великое решение, и деловито зашлёпал обратно под печь, волоча за собой яблоко. Но яблоко оказалось великовато, застряло у самого лаза, и домовой, пыхтя, дёргал его то так, то эдак. Наконец не выдержал и сердито прошипел:
— Ну чего смотришь, бугай? Подтолкни!
Зоря согнулась пополам от смеха.
Яр сидел неподвижно несколько мгновений, а потом — впервые за весь день — угол его рта едва заметно дрогнул. Он наклонился, двумя пальцами подтолкнул яблоко к печи, и Кузьма тут же исчез вместе с добычей, буркнув:— Вот. Могущество есть, а пользы пока мало.
После ужина Зоря постелила ему на лавке у стены.
— Места у меня немного, — сказала она. — Но под крышей не промокнешь.
— Я и на земле спал.
— Здесь не земля.
Она подала ему чистую рубаху — простую, льняную, из старых запасов.
— Надень. Твоя вся в пыли.
Он взял одежду не сразу.
Пальцы у него были тёплые, шершавые, с побелевшими старыми рубцами на костяшках. Зоря на миг задержала взгляд на его руках, потом отвернулась и занялась своими делами — убрала посуду, прикрыла ставни, погасила лишнюю лучину, оставив только одну.
Вечер медленно стекал в ночь.
За окном стало тихо. Только ветер шуршал в траве да где-то далеко, у реки, кричала ночная птица. Потом небо затянуло тучами — быстро, по-летнему. Воздух налился тяжёлой сыростью, и в ставни вскоре застучали первые крупные капли дождя.
Зоря легла на печи, как привыкла с детства. Яр — на лавке, лицом к двери.
Казалось бы, спи.
Но он не спал.
Долго лежал неподвижно, слушая, как дождь набирает силу, как потрескивают дрова, как тихо вздыхает во сне Зоря. Из-под печи иногда доносилось сонное бормотание Кузьмы — то ли домовой разговаривал с мышами, то ли ругал их даже во сне.
Яр смотрел в темноту.
В доме было тепло. Слишком тепло. Слишком спокойно. Это настораживало сильнее, чем кнут, цепь или чужая злоба. Он не верил в доброту, купленную за серебро. Не верил в ведьм, которые дают выбор потом. И уж точно не собирался ждать год, чтобы какая-то женщина решила, свободен он или нет.
Когда дыхание Зори стало ровнее, он бесшумно сел.
Пол под ним не скрипнул. Он поднялся, натянул свою старую рубаху, взял сапоги в руку и, ступая так тихо, как только мог человек его роста, подошёл к двери.
На миг замер.
Печь за спиной дышала теплом. Дом пах дождём, мятой и сном.
— Не ходи, — сонно пробормотал из-под печи Кузьма. — Она утром злая бывает...
Яр не ответил.
Открыл дверь. Вышел в ночь.
Дождь уже лил как из ведра.
Холодные струи ударили в лицо, по плечам, мгновенно промочили волосы и рубаху. Двор утонул в серой водяной дымке, огород блестел под молниями, за плетнём шумел тёмный лес — близкий, живой, зовущий.
Яр босиком пересёк двор, на ходу влез в сапоги и шагнул за калитку.
Раз.Другой.Третий.
Невидимая привязь натянулась где-то глубоко внутри, под сердцем. Он стиснул зубы и пошёл дальше.
Дорога к лесу раскисла, липла к ногам. Дождь хлестал по лицу, мешая видеть. Яр шёл упрямо, будто мог перебороть колдовство одной только волей. Воздух впереди пах мокрой корой, хвоей, свободой.
Ещё шаг.
И тогда слово ведьмы настигло его.
Не голосом — памятью.
Тонкое, беспощадное: стой.
Тело сковало мгновенно.
Яр замер посреди тропы, в нескольких десятках шагов от лесной кромки. Не упал — так и остался стоять, чуть подавшись вперёд, будто ещё пытался идти. Но ни руки, ни ноги больше не слушались. Только дыхание было при нём. И ярость.
Дождь лил на него всю ночь.
Сначала он рвался мысленно, до боли, до потемнения в глазах, пытаясь сдвинуть хотя бы пальцем. Потом злился. Потом просто стоял, слушая, как гремит небо и шумит лес совсем рядом, недосягаемый из-за одного женского слова.
К утру дождь поутих, но холод пробрался уже под кожу. Волосы липли к лицу, рубаха и штаны стали тяжёлыми, сапоги хлюпали. С ветвей капало за шиворот. Мир посерел, наполнился сырым рассветным туманом.
Он стоял и молчал.
Когда Зоря нашла его, небо только начинало светлеть.
Она шла быстро, босая, накинув поверх рубахи старый тёмный платок. Вид у неё был такой, будто спала она мало и хорошо знала, где искать свою беду. Подол её платья промок от травы, коса расплелась на ходу, а в руке она несла кувшин с чем-то горячим, от чего поднимался пар.
Увидев Яра на тропе, Зоря остановилась.
Несколько мгновений смотрела молча.
Мокрый, продрогший, с потемневшими от холода губами, он был сейчас не страшным и не грозным. Просто упрямым дураком, которого ночь наказала раньше, чем ведьма.
— Ну и кто из нас двоих с головой не в ладу? — тихо спросила она.
Яр смотрел на неё так, будто если бы мог двинуться, то или ушёл бы наконец в лес, или задушил бы её прямо здесь.
Зоря подошла ближе, поставила кувшин на пень у дороги и подняла руку.
Пальцы её коснулись его груди — там, где держало заклятье.
Слово распалось.
Яр пошатнулся и едва устоял на ногах. Зоря тут же подхватила его за локоть, не дав рухнуть в грязь.
— Не тронь, — хрипло бросил он.
— Поздно, уже тронула.
Он дышал тяжело, сдерживая и дрожь, и ярость. Зоря сунула ему в руки кувшин.
— Пей.
— Не хочу.
— Пей, пока зубы не застучали так, что вся деревня услышит.
Он всё-таки сделал глоток. Внутри оказался горячий травяной настой с мёдом и чем-то крепким, обжигающим горло. Тепло сразу ударило в грудь.
Зоря вздохнула и посмотрела на мокрый лес, потом на него.
— Хоть бы плащ взял, — сказала она с неожиданной мягкостью.
И это почему-то оказалось унизительнее любого упрёка.
Яр молчал.