Страница 7 из 14
Скарлетт тычет ножом для масла в Кейко, на которой рубашка желтая, как солнце, и выражение лица кислое, как лимон. Она все еще злится, что я вчера отказалась звонить в полицию? Ну а что я должна была им сказать? «Знаете, тут на улице ничего нет»?
– Так вот, говорю я моему Рупи… – произносит Скарлетт.
Скарлетт говорит, немного растягивая слова – этим она обязана жизни в Чарльстоне, штат Северная Каролина; там Скарлетт родилась, выросла и вышла замуж – первые несколько раз.
– …Говорю: «Рупи, милый, если ты в скором времени не присоединишься к своим предкам, то я за себя не отвечаю», и…
«Присоединишься к предкам»? Вот что смущает меня в сэре Руперте больше всего – Скарлетт уже несколько раз его упомянула в странном контексте, вроде «милый Руперт, теперь поистине покойный», и «мой дорогой Рупи, спящий бесконечным сном». Он мертв? Мне жутко любопытно, но не могу же я просто взять и спросить. Все время забываю его загуглить. Ведь «сэра» должно быть несложно найти, особенно если у него есть некролог.
Скарлетт драматично поворачивает голову и замечает меня.
– Сэйди, дорогуша! Ну наконец-то! А мы уже испугались, что и тебя тоже потеряли!
Может, она просто обо всех так говорит? Выдавливаю из себя улыбку.
– Ох, бедняжка. – Скарлетт подушечками пальцев касается кожи под глазами. Ее кожа мягкая и подтянутая. Ей почти восемьдесят, и почти все время она проводит на солнце. Во время своих путешествий она нашла либо источник вечной молодости, либо гениального пластического хирурга. Она подносит руку к своему идеальному лбу, показывая, где примерно находится моя набухающая шишка размером с яйцо – подарок от балки над кроватью.
Знаю, знаю… Выгляжу я не очень.
– Только взгляните на нее! – приказывает Скарлетт всему столу. – Наша Сэйди совершенно измотана!
Морис Гидри и Бенджамин «Бенджи» Патель – друзья не разлей вода уже много десятков лет и любители искусства и винтажной мебели – опускают газеты и оглядывают меня сверху вниз. Качают головами. Синхронно цокают языками.
Скарлетт поворачивается к Кейко.
– Кей-Кей, извинись. Наша девочка совсем измотана, а тур еще даже не начался. Нельзя допустить, чтобы у нее случилась остановка сердца, как у того несчастного гида в Тунисе, которого нам пришлось оставить. – Ее серебряная стрижка-каре поблескивает на солнце, сверкая ярко-красными прядями.
– Та поездка была изнурительной, – бормочет Морис, скрещивая худые, но мускулистые ноги.
– Нет, нет! Я в норме, – говорю я. – Все хорошо. Все отлично! – Надеюсь, я не кажусь им изнурительной. Тур-гид ни в коем случае не должен изнурять, утомлять, докучать, поучать, магнитом притягивать преступления, теряться и опаздывать. – Мне просто нужно… – Кофе. Мне нужен кофе.
Стол покрыт эльзасской бело-красной льняной скатертью. На ней стоят красивые фарфоровые чашечки, плетеные корзинки и стеклянные графины с резьбой. И разрушение. Опустошение. Крошки, мякоть, великолепные маслянистые лепестки круассанов, которых больше нет. Словно голодные вороны спустились на патио, чтобы полакомиться «разнообразным и изысканным завтраком», предлагаемым гостиницей.
Ну ничего, успокаиваю я себя. У меня с собой есть перекус, да и, согласно моему маршруту, нас ждут вкусные остановки по меньшей мере каждые пятнадцать километров. Под вкусными остановками я в идеале имею в виду круассаны, но в Эльзасе это скорее будут мягкие крендели или яблочные штрудели, что тоже очень даже приятно.
Но кофе… На столе стоят четыре френч-пресса – точнее, cafetières, – опущенных до дна.
– Извиняться? – фыркает Кейко. – За что я должна извиняться перед Сэйди?
– Да, это я должна извиняться, – говорю я, в ответ на что Кейко деловито кивает. – Я проспала. Всему виной эти прекрасные кровати. Я спала, как… – Моя белая ложь грозиться стать неприятной оговоркой. Пытаюсь подобрать слова: – Спала как…
– Как убитая? – перебивает меня Кейко тоном суше недельного багета. Я морщусь, и она разворачивается к остальным: – Вот видите? Я же сказала вам, что Сэйди мне поверила. Я нашла труп. – Она триумфально поднимает ложку. Рукав блузки задирается, и я замечаю пластырь на ее локте. Поймав мой взгляд, Кейко опускает рукав.
Морис аккуратно складывает газету. На первой странице сообщается, что лама, известная любовью к винограду пино-нуар, свободно бегает по окрестностям.
– Вы и правда верите, Сэйди? – спрашивает Морис. Морис – американец, как и я, но уже несколько десятков лет он живет в Англии, и это повлияло на его произношение. Лично мне кажется, что он говорит, как профессор, – и выглядит соответствующе. Особого шарма прибавляют его взъерошенные седые волосы и очки в золотой оправе на кончике кривого носа – просто Эйнштейн на велосипеде.
Его кривой нос меня очень интересует. Морис – опытный велосипедист. Это результат падения? Или, может, мозговитые любители антиквариата иногда лезут в драки? Во время аукционов, например. Или на презентациях антиквариата.
– Но дамы, куда же подевалось тело? – Морис философски постукивает пальцем по верхней губе. – Погибший господин восстал из мертвых и ушел? По Эльзасу бродит зомби?
Бенджи внезапно опускает газету.
– Вот это было бы интересно! – Его лысину прикрывает лиловая кепка-плоскодонка. Густые брови радостно приподнимаются. – Наконец-то хоть что-то новое и захватывающее в очередном туре.
Качаю головой. Поднимаю руки, изображая колеблющиеся чаши весов, словно существует некое состояние между «мертв» и «не мертв», между трупом и человеком, который просто встал и ушел. Стараюсь быть вежливой ради Кейко.
Она, до этого момента разделывающая грейпфрут, опустила ложку на стол с силой, опасной для фарфора.
– Я своими глазами видела тело. Этого должно быть достаточно.
– Ну хватит, хватит. – Скарлетт оглядывает всех за столом. – Не будем говорить о каких-то пропавших телах. Мы обещали нашей молодежи веселое приключение! Не забывайте, мы хотим, чтобы они стали постоянными участниками. Нашей группе нужна свежая кровь.
– Мы как вампиры, – шепчет мне Бенджи. – Разъезжаем ночами по улицам, ищем свежую кровь.