Страница 42 из 49
С Буаробером, кстати, кардинал тоже эпически поссорился. Потому что Буаробер как-то явился на репетицию кардинальской пьесы в обществе известной куртизанки (можно сказать, выписал контрамарочку, по знакомству). Кто ж знал, что на репетицию принесёт Гастона и кто ж знал, что последний наболтает державному братцу в смысле: «А у Ришелье-то во дворце куртизанки табунами бегают!»
Когда до кардинала всё это дело дошло, он немедленно приобрёл тон своей мантии, взял аллегорическую кувалду и вдребезги расколотил аллегорическую чашу своего терпения. А потом выдал Буароберу совсем не аллегорический пендель, отчего тот, рыдая, полетел из Парижа прочь.
Ришелье, правда, по своему литературному секретарю вскоре соскучился. Он уже начинал тяжело болеть и потому хандрил с каждым годом всё больше. И тут-то Мазарини, который как раз подвизался при кардинале, решил Ришелье с Буаробером помирить. И помирил, и об этом тоже есть исторический анекдот.
Будто бы зашёл Буаробер к кардиналу, а тот к нему ручки-то тянет и рыдает вовсю! Тут бы писателю и порыдать за компанию, показывая – как он тронут встречей, а он как-то и не настроился. То ли кашки покушал плохо, то ли не может подумать о грустном (ну там, о бабуле, о котятах, о шансах Гастона на французский трон), то ли не взял с собой лук. Потому Буаробер возопил: «О-о-о-о, мне дурно!» – и упал где стоял. Кардинал так проникся этой сверчувствительностью, что тут же сам перестал рыдать и завопил: «Доктора!» – а Мазарини тут же заботливо подхватил: «Да-да, пустите же бедняге кровь… кхм, в лечебных целях!» В результате из Буаробера выкачали тазик крови, и о Мазарини он неизменно упоминал как о кровопийце, спасибочки большое, помирил, зараза, с патроном… Что не мешало Буароберу, кстати, потом служить именно Мазарини.
Но перед смертью насмешник и сатирик, если верить источникам, всё-таки вспомнил другого кардинала. И сказал, что вот, если бы с Господом Богом у него были бы отношения как с кардиналом Ришелье – лучшего б и желать нельзя.
А если говорить о том, чего сам Ришелье награфоманил – тут мы никак не обойдёмся без «Мирам». Её даже Дюма в свой роман поместил для знакомства Ришелье с Д`Артаньяном. Притом, если исходить из Дюма – Ришелье свою пьесу писал как-то подозрительно долго, потому что осада Ла-Рошели была в 1627-1628 гг., а пьесу поставили в 1639 г. Но кто там знает, может, Ришелье очень долго остужал блюдо своей мести. Потому что сюжет пьесы был самую малость говорящим.
Героиня пьесы отвергает чувства царя Фригии и предпочитает ему Аримана, фаворита царя Колхиды. При этом поёт всякое отчаянное, но не «А для испанки что дороже чести?», а даже более прямо:
Увы, преступна я! К врагу слепая страсть меня влечёт
И знаю я: от той любви беда отечеству грядет!
В общем, оно, конечно, антично, но очень прозрачно. Можно себе представить, с каким лицом сидела Анна Австрийская на премьере…
Премьера-то, кстати, прошла неплохо, но скоро про пьесу забыли. И Ришелье переживал и жаловался, что вот, нет у французов никакого литературного вкуса. А мы скажем так: может, не все французы понимают прозрачные античные намёки. Им бы, как любому народу, страстей побольше, да мистики, да экшна под поп-крутоны и круассанское.
А вот написал бы кардинал пьесу про Урбена Грандье – и народ бы точно потянулся в театры толпами. Потому что это была та ещё история.