Страница 26 из 49
А тут ещё началась наконец война Франции и Испании, и королева с её двумя вечными припевами «Ришелье – сволочь» и «Дай миллион, дай миллион» стала совсем неуместна, ибо о первом все знали, а второго не хватало самим. Потому Марию Медичи щемили обысками, зажимали денег на содержание и всячески намекали, что тёща подзадержалась в гостях.
– Полундр-ра! – не растерялась Мария Медичи и сиганула вместе с попугаем в протестантскую Голландию. Но там тоже всем очень быстро надоела, ибо вела себя примерно как тот же попугай: постоянно жрала ресурсы и орала заученную фразу про Ришелье, который придёт и забодает-забодает. А ещё злостно нарушала голландский этикет – например, не давала прошаренным голландцам целовать себя в губы (никаких тебе, понимаешь, страстных брежневских приветствий от этих итальянок!).
Потому голландцы королевскую мать (её так!) тоже сплавили. По морю, как им привычнее. На сей раз к ещё одному зятю – королю Англии.
Бедный Карл почему-то не проникся ситуацией: «Здравствуйте, я ваша тёща, я приехала к вам из Франции, где много диких-диких ришельёв». И денег, по английской жадности, вообще не дал. Тем более что тёща принялась строить прокатолические интриги (в стране, где основная церковь – англиканская). Так что и здесь Медичи как-то не загостилась. Мягким намёком на нежелательность её пребывания на английской земле стали орущие толпы с камнями и факелами вокруг её особняка. А потом уже зятёк дал более жёсткий намёк и выдворил тёщу.
Тут нужно сказать, что королева-мать любила жить на широкую ногу: чтобы дорогие подарки, драгоценности, фавориты, вот это вот всё. Так что должна она была буквально всем в Европе кругленькую сумму до четырёх миллионов ливров. В попытке раздобыть немножечко пиастр королева-мать даже попыталась помириться с Ришелье через его племянницу Мари Мадлен. Звучало это как-то так: «Да вы только пустите меня назад во Францию, а я буду жить, где скажете… ну, или дайте денег…» Ришелье разжалобился, прислал 100 тысяч ливров и пообещал ещё 300 тысяч в год от короля, если королева возьмётся за ум, перестанет в интриги и будет паинькой.
На сей раз испортил дело новый фаворит королевы, какой-то Фаброни. Он живо прикарманил присланные кардиналом денежки, а в ответном сразу взял тон прожжённого гопника: «Слышь, 300 тыс. вперед давай! Доходы от земель есть? А если найду?»
В Пале-Кардиналь какое-то время после этого сверкали молнии, летали коты и раздавалось громовое:
– …больше ни экю! Комбалетта, переписываться с Медичи запрещаю!
А потом кардинал в своей обычной сволочной манере отписал, что денег нетути, оне, видите ли, на укрепление приграничных крепостей пошли в это неспокойное время.
Доживать Марии Медичи пришлось в Кельне – причём, сначала она жила в доме, который ей предоставил Рубенс. С этим художником и немножко даже политиком королеву-мать связывали очень хорошие отношения, и в своё время Рубенс даже её биографию в огромных полотнах писал по заказу из Парижа.
Слуги разбегались, зятья не слали денег, в долг уже никто не давал, а самым разумным из сподвижников был, в некотором роде, попугай кардинала. Теперь Мария Медичи надеялась только, что она переживёт кардинала и короля чисто физически. Последнюю ставку она сделала на заговор Сен-Мара, собралась было нагрянуть в Париж с финальным «Йо-хо-хо…»
И тут померла, проведя почти 12 лет на чужбине. Не дождавшись, что иронично, буквально чуть-чуть. Ибо через полгода умер Ришелье, а через год – Людовик.
Последние, узнав о смерти Марии Медичи, покряхтели, но выплатили все её долги. Кардинал даже позаботился, чтобы тело королевы перевезли во Францию.
А попугай, кстати, отошёл к Ришелье и был с ним до самой его смерти, но о какие приветы от покойной королевы передавал – было неизвестно.
А как же любимый сыночек Гастон, спросите вы?
А он первый предал маму, помирился с братом и убежал во Францию, а с ней даже не попрощался, вот.