Страница 25 из 31
Глава 16. НОЧЬ
Москва, ноябрь 1994
Она лежала между ними, и мир сузился до двух дыханий — одного слева, одного справа, до двух сердец, бившихся где-то рядом с её собственным. Где-то за окнами огромного города продолжалась жизнь — шумели машины, спешили куда-то люди, зажигались и гасли огни, — но здесь, в этой комнате, время остановилось, растеклось тягучим мёдом, подчиняясь только ритму их тел и дыханий.
Сначала были только руки. Марта уже знала их — тяжёлые ладони Бориса с мозолями и шрамами, тонкие пальцы Андрея с въевшейся под ногти краской. Но сейчас они касались иначе. Не учили, не показывали, не объясняли — просто любили. Просто дарили тепло, которого ей так не хватало всю жизнь. Борис гладил её лицо — грубо, неуклюже, но с такой осторожностью, будто она была сделана из самого хрупкого стекла. Его пальцы путались в её волосах, зарывались в них, гладили за ушами, спускались по шее к плечам, оставляя за собой дорожки жара. Он всё время замирал, будто спрашивая взглядом: «Можно ещё? Ты не против? Я не делаю больно?» — и она отвечала ему тихим вздохом, лёгким движением навстречу. Андрей целовал её спину — каждый позвонок, каждую родинку, каждую ложбинку. Его губы были тёплыми, чуть влажными, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки, собираясь где-то внизу живота томительным, сладким комком. Он шептал что-то неразборчивое — может быть, стихи, может быть, просто слова любви на том языке, который понимают только влюблённые.
Марта закрыла глаза и просто чувствовала.
Двое. Два разных ритма, два разных дыхания, два разных способа любить. И она — между ними, принимающая обоих, принадлежащая обоим, но при этом остающаяся собой — той самой Мартой из Кимр, которую бабушка учила терпению и молитве.
— Хорошо? — спросил Борис хрипло, и в этом коротком слове было столько надежды, столько страха сделать ей больно, что у неё защипало в глазах. — Очень, — выдохнула она, поворачивая голову и целуя его ладонь. Очень хорошо.
— Не бойся, — прошептал Андрей ей в затылок, и его дыхание обожгло кожу. — Мы здесь. Мы рядом. Мы всегда будем рядом.
Она не боялась. Впервые в жизни не боялась ничего — ни завтрашнего дня, ни этих двоих, ни своих собственных чувств, которые распускались в груди, как те цветы, что когда-то нарисовал на её теле Андрей. Время текло иначе — то останавливалось вовсе, замирая в долгих поцелуях и нежных касаниях, то ускорялось, когда её тело само, без спроса, начинало двигаться в такт их рукам и губам. Она потеряла счёт минутам и часам, да и не нужен был ей этот счёт. Были только они — двое, ставшие для неё целым миром, двумя половинками одного дома, в котором ей наконец-то нашлось место.
Их руки встречались на её теле, переплетались, сменяли друг друга. Грубые пальцы Бориса и нежные — Андрея, тяжёлое дыхание одного и лёгкие выдохи другого, жадные поцелуи и бережные, почти благоговейные прикосновения. Всё это смешивалось в единую симфонию, и Марта была одновременно и дирижером, и инструментом, и самой музыкой.
Когда наступил тот самый момент момент полного доверия, полной отдачи, момент, когда она перестала быть просто Мартой, а стала частью чего-то большего, частью их общей вселенной, — она не закричала. Она заплакала Тихо, беззвучно, счастливыми слезами, которые сами катились из глаз, сбегали по вискам и терялись в волосах. Борис замер, испуганно глядя на нее, и в его светлых глазах мелькнула такая паника, что Марта едва не рассмеялась сквозь слёзы:
Что? Больно? Я сделал что-то не так? Скажи, я сейчас...
Нет, — прошептала она, перебивая его, и взяла его лицо в ладони. — Нет, милый. Всё так. Всё правильно. Всё идеально. Просто... я никогда не думала, что буду такой счастливой. Никогда не знала, что так бывает. Андрей обнял её со спины, прижал к себе, поцеловал в плечо, и она почувствовала, что его щека мокрая — он тоже плакал, пряча слёзы в её коже.
— Ты заслуживаешь счастья, — сказал он глухо. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Ты заслуживаешь нас.
Борис осторожно, с бесконечной нежностью, вытер её слёзы своими грубыми пальцами, поцеловал мокрые щёки, закрытые глаза, лоб, висок, ещё раз губы — долгим, благодарным поцелуем. — Наша, — сказал он, когда оторвался. — Теперь точно наша. И мы тебя никому не отдадим.
Я и не собиралась никому отдаваться, — улыбнулась Марта сквозь слёзы.
— Кроме вас.
Они лежали втроём, переплетённые, уставшие, счастливые до изнеможения. Марта в центре, голова на груди у Бориса, слушающая, как бьётся его сердце — сильно, часто, как у загнанного зверя, только что нашедшего убежище. Нога на ноге у Андрея, чувствующая тепло его длинного, тонкого тела. Их руки встречались на её животе, переплетались пальцами, не желая расставаться даже в покое. За окном всё так же падал снег — крупный, пушистый, укрывающий Москву белым, чистым покрывалом, прячущий под собой грязь, кровь и криминальные разборки. Где-то там, в этом огромном городе, была опасность, был Колян, были враги и проблемы. Но здесь, в это маленькой комнате, было своё время и своя вселенная, свои законы и своя правда.
— Не уходите, — прошептала Марта в тишину, уже проваливаясь в сон. — Никогда не уходите.
Никуда не уйдём, — ответил Андрей, целуя её в плечо.
Даже если прогонишь, — добавил Борис, и в голосе его впервые за всё время не было стали — только тепло и обещание.
Она улыбнулась, закрыла глаза и провалилась в сон — самый глубокий, самый спокойный в её жизни. И снилось ей небо над Волгой, бабушкин дом на косогоре и два ангела — один огромный, со шрамами на крыльях, другой тонкий, с кистью в руках, — которые охраняли её сон.
Утро наступило неожиданно — светлое, морозное, залитое холодным ноябрьским солнцем, пробивающимся сквозь щель в шторах и рисующим на полу длинные золотистые полосы. Марта открыла глаза и первое, что увидела, — Бориса. Он не спал, смотрел на неё своими тяжёлыми, светлыми глазами, и в них было что-то, чего она никогда раньше не видела. Покой. Умиротворение. Счастье. — Долго смотришь?
спросила она хрипло со сна, улыбаясь.
Всю ночь, — ответил он.
— Не мог насмотреться. Боялся, что проснусь — а тебя нет. Что всё это приснилось.
— Я здесь, — прошептала она, касаясь его щеки. — Я никуда не денусь. Она повернула голову — Андрей спал, уткнувшись носом ей в плечо, и во сне улыбался, как ребенок, которому подарили самую желанную игрушку в мире.