Мишкина Империя

Глава 20

— Это законно, — сказал Ольхин.

— Вы уверены?

— Уверен. — Он положил оба листа рядом. — Вы вправе назначать проверки когда угодно и куда угодно. Вы никому не обязаны сообщать, что назначили две. Вы никого не обманываете, потому что оба маршрута подлинные и оба будут исполнены.

— А если он не поедет? Тот, кто утечёт?

— Тогда вы съездите дважды и потеряете полтораста рублей, — сказал Ольхин. — Больше вы не теряете ничего.

Он подвинул третий лист.

— Возражение у меня одно, и оно существенное. Если это сработает, вы узнаете, из какой канцелярии ушло. Вы не узнаете, кто именно.

— Почему?

— Потому что в канцелярии его сиятельства девять человек, а в уездной управе четырнадцать, — сказал Ольхин. — Утечка укажет на комнату. На человека укажет что-нибудь другое, и вот его-то у вас нет.

Маршруты составлял Бабин, один, при закрытой двери, и оба вышли настоящими.

Первый: двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого мая, Козлов, склады второй и третий, приёмка партии крупы и соли.

Второй: восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого мая, Лебедянь, пристанционный склад, приёмка муки.

Оба Миша подписал при Бабине. Оба запечатали при Бабине. Первый ушёл в канцелярию товарища председателя, как уходил двадцать два месяца подряд. Второй — в уездную управу, вместе с требованием подвод.

Свидетелей Миша просил у Бурмина.

Ревизия к тому времени кончилась, но двое из четверых оставались в Петербурге, дописывая приложения, и Бурмин выслушал просьбу с непроницаемым лицом.

— Ваше высочество, вы просите казённых чиновников участвовать в ловле.

— Я прошу их присутствовать при исполнении договорного пункта.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же, — сказал Миша. — Терентий Львович, я могу поехать туда со своими людьми, и они увидят то же самое. И мне не поверят, потому что это мои люди, и правильно не поверят. Мне нужны двое, которые мне не подчинены и которых нельзя заподозрить в услужливости.

Бурмин думал минуты две.

— Фаворского и Костенецкого, — сказал он. — На четыре дня, с предписанием от меня, за подписью и с указанием основания: проверка порядка приёмки по замечанию седьмому.

Он поднял палец.

— И запомните. Они будут смотреть на вашу приёмку, а не на его склад. Если ваш человек в чём-нибудь ошибётся, они запишут и это, и я это напечатаю в дополнении.

— Согласен.

Ехать вызвался Аркадий.

— Вам туда нельзя, — сказал Миша.

— Мне туда нужно.

Он стоял, как стоял в апреле, у окна.

— Ваше высочество, я две недели думал, кем мне быть. Придумал.

— Ну?

— Я поеду по предписанию, — сказал Аркадий. — За своей фамилией. И подпишу акт наравне с ревизорами.

— Ты писец без чина.

— А в акте не чин пишут, а кто присутствовал, — сказал Аркадий. — Викентий Павлович смотрел, он говорит, можно.

Он помолчал.

— Я, ваше высочество, полтора года был человеком, которого нет. Теперь буду тем, кто расписался. Не так весело, зато один раз в жизни пригодится.

Движение началось в ночь на одиннадцатое мая — за сутки до первой объявленной даты и за неделю до второй.

Ждали с восьмого.

Федот привёз своих в Козлов порознь, разными поездами, и разместил не в гостинице, а на квартире у артельного старосты, с которым разгружал вагоны в девяносто втором. Ревизоры приехали открыто, остановились в гостинице и два дня демонстративно ничего не делали.

В четверть первого ночи со стороны товарной пошли подводы.

До этого было трое суток ожидания, и они оказались хуже всего.

Восьмого не случилось ничего. Девятого пришли вагоны, их разгрузили на товарной обыкновенным порядком, и товар лёг в пакгауз, и это тоже было обыкновенно, потому что товар всегда лежит в пакгаузе. Десятого не случилось ничего.

К вечеру десятого Федот сказал вслух то, о чём молчали двое суток.

— А ежели он просто возит?

— То есть?

— То есть ежели он всегда так возит, ваше высочество, — сказал Федот. — Держит на станции, а к сроку подаёт. Оно и дешевле: на складе сторожа корми, а на станции казна стережёт.

Миша сидел на чужой квартире, при свече, и понимал, что этот вопрос у него не сегодняшний.

Он думал о нём с апреля и не нашёл ответа. Если обоз придёт двенадцатого, к назначенному часу, — значит, поставщик исправен и всё это стоило Попечительству ста пятидесяти рублей и его собственной репутации перед Ордынцевым.

— Тогда мы ошиблись, — сказал он. — И тогда я напечатаю, что ошибся, и это будет уже третий раз.

Федот крякнул и пошёл спать.

Подвод было восемнадцать. Шли не таясь — таиться в Козлове ночью незачем, — с фонарями, обыкновенным обозом, каким возят с вокзала.

Федот подождал, пока первая свернёт к складу.

— Пора.

Замок открыл сам приказчик, потому что четвёртый пункт договора он знал наизусть и понимал, что упираться хуже.

Склад был пуст.

Не совсем пуст: у ворот, как в мае девяносто второго года, стояли три ряда мешков, и Фаворский с Костенецким пересчитали их при фонарях — сто шестьдесят два мешка при подлежащих приёмке тысяче четырёхстах.

Дальше, за перегородкой, было пусто на две трети сарая, и в углу лежала прошлогодняя рогожа.

Акт писали на бочке.

Писал Костенецкий, писал сорок минут, и в акте было указано: час, состав присутствующих, состояние замка, число мешков у ворот, состояние задней половины, отсутствие товара, подлежащего приёмке по договору, и то, что в это самое время к воротам подходил обоз в восемнадцать подвод.

Приказчик подписать отказался, что было отмечено отдельной строкой за подписью четверых.

Потом сели ждать.

Обоз стоял на улице четыре часа.

Возчики сперва ругались, потом перестали, потом развели костерок у забора и стали греться, потому что ночь была холодная. К двум часам двое уснули на мешках. Кто-то принёс из дому квасу.

Никто из них не понимал, чего ждут, и никому не объясняли.

Приказчик выходил к обозу трижды. Первый раз — сразу, и вернулся быстро. Второй раз — около двух, и стоял со старшим долго, и было видно, как они оба то и дело оборачиваются на открытые ворота, где при фонаре сидели на бочке двое чужих и писали.

В третий раз он вышел в половине пятого, когда уже светало.

Он сказал старшему четыре или пять слов.