Страница 58 из 79
Из тридцати четырёх двадцать девять были назначены заранее и внесены в маршрут уполномоченного, о чём поставщик уведомлялся, как и полагается по договору, за неделю.
Пять были внезапные, по четвёртому пункту.
Из двадцати девяти назначенных недостачи не обнаружено ни в одной.
Из пяти внезапных недостача обнаружена в трёх.
Миша смотрел на эти два числа минуты две.
— Матвей Карлович, — сказал он потом. — В июле девяносто второго я вам велел завести лист.
Бремзе поднял голову.
— Какой?
— Не в книгу. Отдельный лист. С числом.
Бремзе встал, подошёл к третьему ящику, порылся минуты полторы и достал сложенный вдвое лист серой бумаги.
Он был написан его почерком, с датой в углу.
«21 июля 1892 г. По распоряжению председателя записано: о том, когда и куда поедет проверка, кто-то знает раньше проверки. Дата, час и место известны заранее. Иначе схема не работает. Искать сейчас не велено, дабы не найти не того».
Бурмин прочёл лист, посмотрел на дату и положил его на стол.
— Двадцать месяцев, — сказал он.
— Двадцать.
— И вы не искали.
— Не искал, — сказал Миша. — Мне было тринадцать лет и у меня было двое взрослых, из которых один мне не подчинялся. Я бы нашёл ближайшего и удовольствовался.
Бурмин собрал бумаги.
— Я вам этого не советовал, — сказал он, — и не советую сейчас, потому что это не моё дело. Но если бы это было моё дело, я бы посмотрел не на склады.
— А на что?
— На то, кто составляет маршрут, — сказал Бурмин. — И через сколько рук он проходит, покуда попадёт к поставщику.
Рук оказалось четыре.
Маршрут составлял Бабин — числа, станции, склады, по каким дням.
Утверждал Миша.
Дальше маршрут переписывался набело в двух экземплярах. Один оставался в канцелярии Попечительства. Второй отсылался товарищу председателя графу Ордынцеву, как полагалось по положению, и подшивался у него в делах.
И третья копия, сокращённая, шла в уездную земскую управу — потому что уполномоченному нужны подводы, а подводы наряжает управа, и нарядить их без числа и места нельзя.
— Итого, — сказал Ольхин, — четыре канцелярии знают заранее, и в каждой сидит от двух до девяти человек.
— Уездную можно убрать?
— Нельзя. Уполномоченный поедет на своих ногах.
Миша сидел над листом до трёх часов ночи.
Он выписал все четыре канала и против каждого — что можно сделать, чтобы проверить, не выдавая, что проверяешь.
Со своей канцелярией было проще всего: Бабин составлял маршрут один и один запирал черновик, и если утечка шла отсюда, то её источник — сам Бабин, а в это Миша не верил и знал, что не верить — не доказательство. Он всё равно вписал его в список.
Оставались два настоящих: канцелярия Ордынцева и уездная управа.
И вот тут он просидел час, не двигаясь.
Потому что первая мысль, пришедшая в голову, была: не граф. Никогда. Он в мае девяносто второго вооружил меня против собственного мнения, он в июле девяносто третьего съел кузьмину кашу до дна, он подал на меня записку, предупредив за четыре дня, и он в этом споре не желает оказаться правым.
А вторая мысль была: всё это не есть доказательство.
Миша встал и прошёлся по комнате.
Он думал о том, что если он сейчас исключит канцелярию Ордынцева из проверки, то сделает ровно то, за что полтора года ест губернаторов: выведет за скобки того, кому доверяет лично. И что доверие — это именно то чувство, которым в России закрыто больше дел, чем взятками.
И что если он поставит ловушку и она сработает на графе, ему придётся идти с этим к отцу.
Он сел и вписал канцелярию товарища председателя в список наравне с прочими.
Наутро он позвал Бабина.
— Никанор Степанович. Маршрут на май вы составите в двух видах.
Бабин моргнул.
— В каких?
— В разных, — сказал Миша. — Числа разные, склады разные, направления разные. Оба будут подлинные, оба за моей подписью, оба запечатаны при вас.
— И куда?
— Первый — в канцелярию его сиятельства, как всегда. Второй — в уездную управу, тоже как всегда.
Бабин очень медленно побледнел.
— Ваше высочество, — сказал он. — Это ведь…
— Да.
— А если сойдётся на графе?
— Тогда сойдётся на графе, — сказал Миша.