Мишкина Империя

— Всё, что мы делаем, начинается со сравнения. Всё. Хорош ли урожай — надо сравнить с прошлым. Хорош ли чугун — сравнить с образцом. Не обвесил ли купец — сравнить с гирей. Дорога ли дорога — сравнить версту с верстой.

Он поднял палец.

— А чтобы сравнивать, нужна одна мера. Не похожая. Одна. И она должна где-то лежать, эта мера, — не в законе, не в уставе, а вещественно лежать в шкапу, и с ней должны сличать все прочие, и должно быть записано, когда сличали и на сколько разошлось.

— И у нас такого шкапа нет?

— У нас такой шкап есть, — сказал Менделеев с отвращением. — Он называется Депо образцовых мер и весов. Три комнаты у Обуховского моста. Меня туда посадили в ноябре.

— Я слышал.

— Все слышали. — Он поморщился. — Мне многие поздравления прислали. Полагали, вероятно, что это отдых. Склад гирь, ваше высочество. Богадельня для отставного профессора. Четверо служащих, из них двое сторожа.

— А эталоны?

— Эталоны есть. — Менделеев вдруг заговорил тише. — Фунт и сажень, платиновые, сорок седьмого года. Хорошие эталоны, честно сделанные. С сорок седьмого года их сличали с английскими один раз.

— Один?

— Один. И то не полностью. — Он потёр лоб. — А по губерниям стоят поверочные палатки, и в них лежат гири, которые клеймят купцам. И эти гири сличали с петербургским фунтом бог знает когда, а некоторые никогда, потому что палатка заведена в семьдесят восьмом году и с тех пор просто клеймит.

Миша достал книжечку.

— Дмитрий Иванович. У меня в Воронежской губернии агроном не может сличить три дождемера, потому что не с чем. У меня в Козловском уезде повар взвешивает крупу на гире, клеймённой в уездной палатке, а палатка сличалась с Петербургом при покойном государе. Я год потратил на то, чтобы поймать поставщика на недовесе, и всё это время мерил его же гирей.

Он поднял глаза.

— Куда мне с этим идти?

— Никуда, — сказал Менделеев.

— Тогда я ваш первый заказчик.

Менделеев молчал секунды три.

— Что вы сказали?

— Я говорю, что мне это нужно, — сказал Миша. — Не из уважения к науке. Мне нужно поверять гири, дождемеры, термометры и меры ёмкости, и мне нужно, чтобы поверенная в Козлове гиря была той же самой, что поверенная в Воронеже. Я готов платить и готов быть первым, на ком это опробуют. У меня четыре уезда, кухни, склады и семьдесят тысяч оборота.

— Семьдесят тысяч — это пустяки.

— Это пустяки, — согласился Миша. — Но это пустяки, которые весят и меряют каждый день и записывают. Вам ведь нужно с чего-то начать, и начинать удобнее там, где не жалко ошибиться.

Менделеев сел на край кафедры, что было ему явно привычнее, чем стоять.

— Складно говорите, — сказал он. — Кто вас научил?

— Никто.

— Врёте.

— Мне это уже говорили, Дмитрий Иванович, — сказал Миша. — Тоже министр.

Менделеев неожиданно захохотал — громко, на весь пустой зал.

— Витте, что ли?

— Он.

— Ну, у него спрашивайте про деньги, а про фунт спрашивайте у меня. — Он вытер глаза. — Хорошо. Чего вы хотите?

— Записку, — сказал Миша. — На четыре страницы, не больше, потому что длиннее никто не прочтёт.

— О чём?

— О пяти вещах. — Он читал по книжечке. — Сколько людей нужно и каких. Что делать с эталонами сорок седьмого года. Где ставить первые поверочные отделения и сколько их надо для начала. Какие товары можно испытывать первыми, не заводя новых законов. И что будет готово через год — не через десять, а через год, чтобы было чем отчитаться.

Менделеев слушал, наклонив голову.

— Последнее зачем?

— Затем, что через год кто-нибудь спросит, куда ушли деньги, — сказал Миша. — И если ответить нечего, то на одиннадцатый год денег уже не будет.

Старик хмыкнул.

— Тринадцать лет вам?

— Тринадцать.

— Скверно, — сказал Менделеев.

Миша посмотрел на него.

— Дмитрий Иванович, вы сегодня третий человек, который мне это говорит.

— И все трое правы, — сказал Менделеев. — Записку получите через две недели. Она будет на шести страницах, и вы их прочтёте.

Домой он вернулся во втором часу.

На столе лежала дневная почта: отношение из Лебедянской управы, счёт от Ремизова за апрельские номера, ведомость по школьным порциям за март и записка Ольхина о том, что форма изъявления согласия прошла третью подпись из четырёх.

Миша сел и придвинул первый лист.

Через минуту он обнаружил, что перечитывает одну строку в четвёртый раз и не понимает её.

Он отодвинул бумаги, встал, прошёлся по комнате, посмотрел на карту с булавками, вернулся, сел и опять придвинул отношение.

Ничего не вышло.

В голове стояла доска. Кривая, в восемь групп, с обломанным мелом на полу и с клеткой, обведённой дважды.

Он просидел так до трёх и не сделал ничего.

Отец нашёл его утром в столовой, куда Миша спустился раньше всех, потому что не спал.

— Ты чего такой?

— Ничего, папа́.

— Был вчера где?

— На чтении. В Техническом обществе.

Отец сел, придвинул тарелку и посмотрел на сына внимательнее.

— Слушай, — сказал он. — Ты у меня который месяц ходишь как приказчик. Ей-богу. Сводки, ведомости, «позвольте доложить». Мать говорит, ты в марте два раза уснул за столом.

— Много дела.

— Много дела, — согласился отец. — А сегодня у тебя лицо человеческое.

Он взял хлеб.

— Тринадцать лет тебе, — сказал он с удовольствием. — Первый раз за год на тринадцать и похож.

Кузьма перехватил Мишу после завтрака, в коридоре, и вид у него был такой, что Миша сразу понял: не про обед.

— Ваше высочество. Дозвольте не в свои дела.

— Дозволяю.

— Я вчера на кухне дворцовой был. По старой памяти зашёл.

Он мял в руках картуз.

— Мука у них идёт от Ушакова. Поставщик двора, четвёртое поколение, медали, всё как следует. Возит сорок лет.

— И что?

— И то, что у них гири свои, — сказал Кузьма. — Ушаковские. С его клеймом. Я поднял, повертел — тяжёлая, честная, литая. Красивая гиря.

Он поднял глаза.

— Только я её на нашу проверил. Которую вы велели из Козлова привезти.

— И?

— И вышло, — сказал Кузьма, — что пуд у Ушакова свой. На три фунта с четвертью легче.

Миша стоял в коридоре Гатчинского дворца.

— Сорок лет? — переспросил он.

— Сорок, — сказал Кузьма. — Только у нас, ваше высочество, тут дом. А он ещё в четыре ведомства возит.