Страница 30 из 79
— Потому что я дьяконский сын, — сказал Реутов. — У меня отец в Сосновке двадцать девять лет служит. Он не даст, он трус. А отец Никандр в Стаеве даст, и в Троекурове дадут, и в Волотове дадут, потому что там дьячок с моим отцом в семинарии в одной комнате жил.
Он сел на стул задом наперёд, что делал всегда и от чего Прохор страдал.
— Ваше высочество, вы не понимаете, как это у нас устроено. Консистория — это начальство. А между собой они все свояки. Приходские книги — вещь не тайная, их всякий год благочинному возят. Мне их не дадут в руки, но выписку сделают и не спросят зачем.
— За деньги?
— За две бутылки и за то, что я Родиона Ефимыча сын, — сказал Реутов. — Деньги там будут обидой.
Заметка появилась в петербургской газете двадцать второго августа, на третьей странице, в отделе «Со всех концов».
Она была короткая, доброжелательная и безымянная — «от нашего тамбовского корреспондента».
Корреспондент с искренним сочувствием писал о трудах Императорского попечительства в Козловском уезде, отмечал похвальное рвение и щедрость средств, а затем сообщал, приводя цифры, что в соседнем Лебедянском уезде, где никаких особых учреждений не заводили и никаких листков не печатали, заболевших за ту же неделю оказалось одиннадцать против ста сорока восьми, а умерших четверо против девятнадцати. Из чего корреспондент не делал никаких выводов, предоставляя их читателю.
Реутов прочёл, поднял голову и сказал:
— Заказ.
— Уверены?
— Ваше высочество, я такие сам писал. — Он ткнул пальцем в середину столбца. — Вот тут. «Из чего мы не делаем никаких выводов». Кто ничего не хочет, тот так не пишет. Тот просто не упоминает. — Он вернул газету. — И вёрстка. Третья страница, левый низ, между объявлением о сдаче дачи и слабительным. Это место дешёвое, но его берут, когда надо, чтобы прочли, а не чтобы заметили. Рублей двадцать пять.
— Кто?
— Не узнаю, — сказал Реутов. — И вы не узнаете. Там между тем, кто платил, и тем, кто печатал, человека три, и все они порядочные.
Аркадий узнавал шесть дней и вернулся с тем же.
Деньги в контору принёс комиссионер, комиссионеру заплатил маклер по хлебной части, маклер работает на четверых, и один из четверых — приказчик Федосеева. И тот же самый приказчик, что платил Стёпке Косому два рубля в неделю. И доказать нельзя ничего, потому что маклер работает на четверых, а комиссионер на сорока.
— Гаврила Емельянович в Рыбинске, — сказал Аркадий заранее.
— Я знаю, где Гаврила Емельянович.
Гаврила Емельянович был в Рыбинске и оттуда прислал прошение.
Оно пришло двадцать шестого, по всей форме, на хорошей бумаге, за собственноручной подписью и с двумя приложениями.
В прошении купец первой гильдии Федосеев почтительнейше доводил до сведения Императорского попечительства, что установленный в июле порядок приёмки — с публичным взвешиванием и с вывешиванием итогов на воротах склада — наносит его торговому имени ущерб, которого он ничем не заслужил. Что за двадцать шесть лет ни одно казённое или общественное учреждение не находило у него недостачи. Что вывешенный на воротах лист читают в том числе те, кто с ним торгует вовсе не по этому подряду, и что он уже потерял двух покупателей в Ельце.
Приложением первым шла вырезка из петербургской газеты от двадцать второго числа.
Приложением вторым — расчёт, из коего следовало, что Попечительство, платя за весы, за сторожа при весах, за двух свидетелей и за печатание листа, издерживает на проверку около четырёхсот рублей в месяц, тогда как весь спорный недовес за три партии составил двести восемьдесят шесть рублей сорок копеек.
В заключение Гаврила Емельянович, не жалуясь и никого не виня, покорнейше предлагал: буде Попечительству угодно отменить публичное вывешивание, он со своей стороны готов сбавить с цены полтора процента на весь остаток года.
— Он прав, — сказал Бремзе.
— В чём?
— В расчёте. — Бремзе положил вторую бумагу. — Четыреста двенадцать рублей в месяц против двухсот восьмидесяти шести за три партии. Он даже занизил. Я считал сам, у меня выходит четыреста тридцать.
— И что вы предлагаете?
— Ничего, — сказал Бремзе. — Я вам докладываю цифру, а не мнение. Мнение у меня то, что он посчитал стоимость весов и не посчитал стоимость того, что нас перестали обвешивать. Только этого нигде не запишешь, а его четыреста тридцать я записать обязан.
Ордынцев приехал в тот же вечер.
— Не отвечайте, — сказал он.
— Совсем?
— Совсем. — Граф сел и сегодня кресла не двигал, что само по себе было знаком. — Ваше высочество, извольте рассудить хладнокровно. Вы можете возразить только одним способом: сказать, что лебедянская цифра лжива. Так?
— Так.
— А кто её составил? Лебедянский уездный исправник и лебедянский земский врач. Стало быть, вы публично объявите, что исправник и врач соседнего уезда лгут. Доказательств у вас нет.
— Будут.
— Приходские книги? — Ордынцев поморщился. — Их вам дадут даром, по знакомству, дьячок свояку. В газете это называется «сведения из частных источников», а в присутствии — никак не называется.
Он подался вперёд.
— И самое главное. Вы не поссоритесь с исправником. Вы поссоритесь с губернатором, потому что исправник его человек. А губернатор — единственный, кто отвечает вам на отношения по той форме, которую я вам в мае написал.
Миша молчал.
— Я вам предлагаю простую вещь, — сказал Ордынцев мягче. — Ничего не печатайте. Через месяц об этой заметке никто не вспомнит.
— Через месяц об этой заметке будут помнить в двенадцати волостях, — сказал Реутов от окна.
Граф повернул голову.
— Простите?
— Её уже перепечатали в «Тамбовских ведомостях», — сказал Реутов. — Позавчера. Целиком.
Он отошёл от окна.
— Ваше сиятельство, вы про Петербург рассуждаете верно, а я про уезд скажу. У нас на воротах склада висит наш лист, где написано сто сорок восемь. И рядом теперь ляжет газета, где написано одиннадцать. И читать их будут вслух, обе. И через неделю вся волость будет знать, что великий князь морит, а в Лебедяни не морят.
— Это нелепость.
— Это то, что скажут, — сказал Реутов.
Ордынцев долго молчал.
— Тогда, — сказал он, — тем более не следует признавать, что ваш прежний счёт был плох. Это будет уже не оправдание, а признание.
— Наоборот, — сказал Реутов.
— Извольте объяснить.