Мишкина Империя

Глава 10

— Восемьдесят семь, — сказал Миша. — Вот с этим и будем разбираться.

На столе лежали три листа: телеграфная сводка Бабина, письмо Тарусова, пришедшее с той же почтой, и выписка Бремзе о расходах по уезду за две недели.

Сто сорок восемь против шестидесяти одного. Разница — восемьдесят семь человек.

— Ваше высочество, — сказал Бремзе, — разница есть разница. Люди заболели.

— Часть заболела. Я хочу знать, какая часть.

— Это невозможно установить.

— Это можно установить приблизительно, — сказал Миша, — а приблизительно лучше, чем никак.

Он взял чистый лист и разделил его на четыре полосы.

— Первое. Мы переменили счёт и не заметили этого сами.

До первого августа больным считался тот, кого привезли в барак. Иначе никто и не считал: фельдшер, объезжавший сёла, записывал в свою тетрадь для себя, и в уездную сводку эта тетрадь не попадала никогда.

Со второго августа, после того как Тарусову велели завести книгу и после того как фельдшерам стали доплачивать за готовность, они начали присылать свои тетради.

— Тарусов пишет, — Миша нашёл строку в письме, — что из ста сорока восьми в барак поступило пятьдесят два. Остальные девяносто шесть лечились дома, и восемьдесят из них перенесли болезнь в лёгкой форме.

— В прошлом месяце их не было?

— Они были, — сказал Миша. — Их не было в бумаге.

Он вписал в первую полосу: тридцать четыре.

— Столько, по Тарусову, приходится на тех, кого раньше просто не записывали. Он считает грубо и сам это оговаривает.

Вторая полоса далась хуже.

Её нашёл Бабин, и нашёл случайно: составляя опись поступивших, он выписывал деревни, а потом стал выписывать волости, потому что ему так было аккуратнее.

Из пятидесяти двух поступивших в барак двадцать два были не из Козловского уезда.

— Кузьминская волость, — читал Миша. — Волотовская. Троекуровская. Это всё Лебедянский уезд. Они привозят к нам.

— Почему к нам?

— Потому что у них нет барака, — сказал Миша. — А у нас есть, и до нас двадцать вёрст, а до Лебедяни сорок.

Он положил перо.

Это было тихое, аккуратное и совершенно безупречное устройство. Лебедянский уезд не прятал больных — по крайней мере не всех. Лебедянский уезд их отдавал. Больной, увезённый в чужой барак, записывался в чужую книгу и умирал в чужой графе.

— Двадцать два, — сказал Миша и вписал.

— И что остаётся? — спросил Бремзе.

— Тридцать один.

Он подчеркнул это число дважды.

— Тридцать один человек, — сказал он, — заболел потому, что холера в уезде растёт. Не потому, что мы стали лучше считать, и не потому, что нам возят соседей. Просто растёт.

Бремзе снял очки.

— Ваше высочество. Вы намерены это напечатать?

— Разумеется.

— Тогда позвольте вам сказать заранее, — Бремзе говорил очень ровно, — что из четырёх ваших чисел читатель запомнит одно. Он запомнит сто сорок восемь.

Семёнов принял его на третий день и с порога был недоволен.

— Я вас предупреждал, — сказал он вместо приветствия. — В мае. Про третье расхождение.

— Предупреждали.

— И вот, извольте. — Он придвинул к себе выдвинутый ящик и что-то в нём поправил пинцетом. — Начали искать ошибку не в уезде, а в вас. Стойте там, не подходите, здесь сквозняк.

Миша остановился на прежнем месте.

Ящик был другой. Жуки в нём были мельче и почти чёрные, и белые бумажки под ними казались непропорционально огромными.

— Излагайте.

Миша изложил. Четыре полосы, тридцать четыре, двадцать два, тридцать один и оговорки Тарусова.

Семёнов слушал, не отрываясь от работы, и один раз хмыкнул.

— Разложили вы прилично, — сказал он наконец. — Только всё это ничего не стоит.

— Почему?

— Потому что все четыре числа ваши. — Он отложил пинцет. — Вы сами завели счёт, сами его переменили, сами разложили разницу и сами напечатаете. Вам ответят одной фразой: считает тот, кому выгодно.

— Мне невыгодно. Мне от этого хуже.

— Это вы знаете. Читатель этого не знает и знать не обязан. — Семёнов повернулся. — Вам нужен признак, которого вы не считаете.

— Какой?

— Мёртвые, — сказал Семёнов.

Он снял очки.

— Больных прячут легко. Больной — это мнение. Один врач скажет холера, другой скажет холерина, третий скажет расстройство от огурцов, и все трое будут отчасти правы, потому что отличить лёгкую холеру от тяжёлого поноса без лаборатории — дело совести. А мёртвый есть мёртвый. Его надо закопать.

— Метрические книги, — сказал Миша.

— Метрические книги, — согласился Семёнов. — По каждому приходу, за каждую неделю, число погребений. Причину смерти там пишут какую попало, на это не смотрите вовсе. Смотрите на число.

Он поднял палец.

— И непременно возьмите то же самое за пять лет назад, за те же недели. Иначе вы получите сорок погребений и не будете знать, много это или обыкновенно. В августе люди умирают и без всякой холеры.

Миша писал.

— Причт вам их даст?

— Причт вам их не даст, — сказал Семёнов. — Причт вас пошлёт к благочинному, благочинный к консистории, консистория к обер-прокурору, а обер-прокурор пошлёт вас лично, и очень вежливо.

Он усмехнулся в бороду.

— Так что ищите обходом. У вас там весь уезд, вы уж сообразите.

Уже прощаясь, он сказал:

— И последнее, ваше высочество, поскольку вы всё равно сделаете по-своему. Вы, я полагаю, намерены объявить, что прежний ваш счёт был плох.

— Намерен.

— Не советую.

— Почему?

— Потому что вы этим научите всех, что ваши числа меняются, — сказал Семёнов. — И потом, когда вы принесёте настоящую беду, вам скажут: у вас же в прошлом году тоже сперва одно, потом другое.

Он подумал и добавил:

— Я в семьдесят восьмом переименовал целый род. Основательно переименовал, по делу. Мне до сих пор, когда я на съезде открываю рот, кто-нибудь непременно вспоминает.

— И вы жалеете?

— Нет, — сказал Семёнов. — Но я вас предупредил.

Обход нашёлся сам собой.

— Дадут, — сказал Реутов.

Он приехал в Петербург по вызову, четвёртым классом, и в первый же вечер сходил один куда-то в сторону Васильевского, а вернувшись, ничего об этом не сказал.

— Почему дадут?