Мишкина Империя

— Он самый. — Чехов вытер руки. — А вы, стало быть, тот самый мальчик, о котором мне писали из земской управы, что он приедет и чтобы я не пугался.

— Я приехал спросить.

— Спрашивайте. Только пойдёмте, я иду в Крюково, там баба со вчерашнего.

Они пошли по дороге.

Чехов шёл быстро, разговаривал через плечо и ни разу не назвал его высочеством — говорил «вы», без всякого приложения, и от этого сделалось легче, чем от всего, что происходило с Мишей за последний месяц.

— Двадцать пять деревень, — сказал он. — Четыре фабрики, монастырь. Это участок. Никакого жалованья я не беру, потому что если возьму, то стану обязан отчётом, а отчёт я писать не умею и не хочу.

— На что вы покупаете лекарства?

— Клянчу, — сказал Чехов. — У фабрикантов. Хожу и клянчу, и это, доложу вам, унизительнейшее занятие из всех, какими я в жизни занимался, а я занимался разными. Некоторые дают.

— Сколько у вас бараков?

— Один. — Он усмехнулся. — Изба. Две койки, стол, ведро. Хотите посмотреть — по дороге.

Изба была вычищена и пуста. Пахло карболкой и деревней. На двух койках лежали свежие тюфяки, у стены стояло ведро с раствором, на подоконнике — три пузырька и жестянка.

— Вот, — сказал Чехов. — Образцовый.

Миша достал из папки фотографии.

Их сделала уездная управа для отчёта, четыре штуки, наклеенные на картон: барак снаружи, барак изнутри, кухня Кузьмы, весы. Он вёз их два дня и ни разу не смотрел, потому что видел всё это своими глазами.

Чехов взял верхнюю и стал разглядывать, наклонив голову.

— Хорош, — сказал он. — Полы, вижу, крашеные. Простенок вон тот у вас лишний, койку не поставишь. И тесно между рядами, санитару не разойтись с носилками, но это все так строят.

Он перевернул на вторую.

— Барак чистый. Лекарств, впрочем, не видно.

— Они в шкапу.

— Верю. — Чехов держал карточку на вытянутой руке. — Зато портрет у вас превосходный.

— Какой портрет?

Чехов молча повернул карточку.

На дальней стене, между окнами, над третьей койкой, висел портрет в раме.

Миша взял фотографию и поднёс к глазам.

Он был там четыре дня. Он ходил по этому бараку, считал койки, спорил с Тарусовым про четвёртый пункт, стоял вот на этом самом месте — и не заметил.

— Я его не вешал, — сказал он.

— Разумеется, не вешали. Его повесил кто-нибудь из управы, накануне вашего приезда, и очень собой был доволен. — Чехов забрал карточку обратно. — Я не в укор. Я к тому, что рама стоит рублей восемь, а хинина на восемь рублей — это на две недели одному фельдшеру.

Он вернул фотографии.

— Теперь позвольте вопрос.

— Слушаю.

— Кто в этом бараке будет работать через месяц?

Миша открыл рот и остановился.

— Осип Данилович Тарусов, — сказал он. — Земский врач уезда.

— Отлично. У него сколько сёл?

— Он один на весь уезд, с двумя фельдшерами.

— Значит, он там не будет, — сказал Чехов. — Он будет в других сёлах, потому что их сорок. Кто будет в бараке?

— Фельдшер Гурьев.

— Постоянно?

— Пока холера.

— А потом?

Миша молчал.

— А потом ваш барак запрут, — сказал Чехов буднично, — тюфяки увезут в управу, известь растащат, и через год в нём будет ссыпан овёс. Я это видел трижды. Один раз даже с портретом.

В Крюкове они пробыли час с четвертью.

Миша в избу не заходил — Чехов не пустил, коротко и не обсуждая, — и просидел это время на брёвнах у забора, глядя, как деревня занимается своими делами, и слушая, как за стеной иногда говорят.

Вышел Чехов мокрый и злой.

— Плоха?

— Не холера, — сказал Чехов. — Дизентерия. Отчего, впрочем, ей не легче.

Он сел рядом на бревно, вытянул ноги и некоторое время молчал.

— Вот вам главное, чего вы не понимаете, — сказал он потом. — Я тут четвёртый месяц. За эти четыре месяца я хороший врач, я вам без хвастовства говорю, я знаю, что делаю. И меня в Крюкове слушают вполовину.

— Почему?

— Потому что я тут четыре месяца. — Он снял пенсне и стал протирать. — А фельдшер Аким Игнатьич тут девятнадцать лет. Он пьёт, он ставит банки от всего, включая перелом, и он в позапрошлом году залечил ребёнка. И ему верят больше, чем мне, и, что самое обидное, отчасти правильно делают.

— Как это правильно?

— А так, что я уеду, — сказал Чехов. — И вы уедете. И земство ваше уедет, потому что оно приезжает на холеру, а живут они не на холеру, а всегда. Аким Игнатьич останется. К нему в феврале с грыжей идти, и в марте с ребёнком, и в ноябре, когда никакого начальства нет на двести вёрст.

Он надел пенсне.

— Ваша памятка, между прочим, хорошая. Я читал, мне прислали. Особенно про то, куда идти с ведром, — это додумался кто-то толковый.

— Реутов.

— Не знаю такого. Так вот, памятка хорошая, и её прочтут, и через два дня забудут, потому что бумага в деревне не живёт. Живёт человек. Если ваш листок скажет одно, а Аким Игнатьич скажет другое — поверят Акиму.

— Значит, надо, чтобы Аким говорил то же самое.

— Ага, — сказал Чехов. — Вот вы и подошли к делу.

Миша достал книжечку.

— Сколько ему платят?

— Двести рублей в год. И по гривеннику с носа за что попало, потому что на двести рублей не проживёшь.

— По гривеннику с носа.

— Ну да.

— Тогда ему выгодно, чтобы носов было побольше, — сказал Миша.

Чехов посмотрел на него сбоку.

— Вы, простите, о чём?

— О том, что если человеку платят за каждый случай, у него будут случаи. А если ему платить за то, чтобы случаев не было, он их перестанет записывать. — Миша писал. — И то и другое скверно.

— И как же вы намерены?

— Платить за готовность.

Он объяснил, как думал всю дорогу от Козлова и как окончательно сложилось только что, на этом бревне.

Фельдшеру доплачивают отдельно — не за приём и не за отсутствие больных, а за то, что у него дома лежит запас и что его можно найти. Запас проверяется раз в месяц по описи: соль, сода, посуда для вливания, известь, полотно. Не хватает — доплату снимают. Всё на месте — платят, даже если за месяц не было ни одного больного.

— Особенно если не было, — сказал Миша. — Это и есть то, за что платят.

— А врать он будет?

— Будет. Первые полгода будет. — Миша поднял глаза. — Поэтому проверять запас должен не тот, кто платит, и не волостное правление.

— А кто?

— Не знаю ещё.

— Вот это, — сказал Чехов, — самый честный ваш ответ за сегодня.