Мишкина Империя

— Третье. Фамилия. Один человек на направлении, который отвечает за эти пять вагонов и которого можно назвать по фамилии. Сейчас мне на всякий вопрос отвечают «дорога», а «дорога» ни разу ещё ни за что не ответила.

— И четвёртое, — сказал Витте, — я угадаю сам. Вы хотите знать, сколько часов груз простоял на самом деле.

— Да.

— Этого вам не даст никто.

— Почему?

— Потому что тогда станет видно, — сказал Витте.

Он встал и прошёлся, и оказалось, что в кабинете ему тесно.

— Вы хоть понимаете, о чём просите? Приоритет — вещь простая. Дам его вам — завтра придёт военное ведомство, послезавтра почта, потом переселенческое управление. Через полгода приоритет будет у всех. Знаете, что это значит?

— Что его нет ни у кого.

Витте остановился.

— Ага, — сказал он.

Он вернулся к столу и сел на угол, что было ему явно привычнее кресла.

— Значит, так. Приоритет работает, пока его мало. Пять вагонов — это ничто, это меньше опечатки. Поэтому и может выйти. А если бы вы попросили пятьдесят, я бы вас выгнал.

— Я думал просить пятнадцать.

— И правильно, что не попросили, — сказал Витте. — Кто вас надоумил?

— Никто.

— Врёте.

— Никто, Сергей Юльевич. Я считал пропускную способность узла и понял, что пятнадцать не пройдут, а пять пройдут и никто не заметит.

Витте посмотрел на него долго и без всякой приветливости.

— Вам сколько лет?

— Тринадцать.

— Скверно, — сказал Витте.

Он не объяснил, что скверно, и Миша не спросил.

— Даю на тридцать суток. Одно направление — Москва, Рязань, Козлов. Слово будет. Фамилия будет Овсянников, он в Рязани, он сволочь, но обязательный. Пять вагонов будут стоять.

Он поднял палец.

— Взамен — сведения. Всё, что пройдёт по вашему слову: что, когда сдано, когда пришло, сколько стояло. По каждому вагону. Мне это нужнее, чем вам.

— Зачем?

— Затем, что я четвёртый месяц министр и до сих пор не знаю, сколько на самом деле стоит груз на моих дорогах, — сказал Витте буднично. — Мне докладывают среднее по управлению. Среднее по управлению, ваше высочество, — такая вещь, за которую надо вешать.

Он сгрёб бумаги обратно.

— И ещё одно, чтобы вы не обольщались. Код я вам дам. Начальников станций у меня по России тысячи. Треть про ваш код узнает и станет исполнять. Треть узнает и станет исполнять неправильно. А треть не узнает никогда, и вы будете стоять у них в тупике, и никакое высочайшее имя не поможет, потому что они его не читали.

— Что делать с третьей третью?

— Ездить, — сказал Витте. — Больше ничего не придумано.

У двери он окликнул:

— Ваше высочество.

Миша обернулся.

— В восемьдесят восьмом году я говорил одному человеку, что нельзя гнать тяжёлый состав двумя товарными машинами по такому пути, — сказал Витте. — Меня выслушали и посмеялись. Через месяц были Борки.

Он смотрел исподлобья.

— Так что я вас выслушал. Не потому, что вы великий князь.

— Шесть недель, — сказал Федот Макарович. — Шесть недель на коня не садились. Личико своё в зеркале видали? Зелёное личико.

— Федот Макарович, у меня дела.

— Дела у него.

Отставной боцман Балтийского флота Кочетов стоял в дверях, заслоняя их целиком, и выражал всей фигурой мнение флота о том, что делается на берегу.

— Я вас с семи лет вожу, — сказал он. — Вы у меня из гатчинской бухты ни разу не выходили, а теперь и на палубу не выходите. Так не бывает. Сгниёте.

— Федот Макарович.

— Слушаю.

— Вы поедете в Козлов.

Федот замолчал.

— С первой партией, — сказал Миша. — Двенадцать вагонов. Известь, котлы, полотно, крупа, пшено. Кузьма Липатович с вами, он ставит кухню. Ваше дело — довезти.

— А чьё дело мешать?

— Найдётся.

Федот подумал.

— Сколько людей даёте?

— Четырёх. Больше нет.

— Четырёх, — повторил Федот. — На двенадцать вагонов, через два узла, в холерное время. — Он крякнул. — Ну, значит, четырёх.

Он повернулся уходить и остановился.

— Ваше высочество. Вы бы всё-таки завтра проехались. Час. Я подержу.

Партия ушла шестнадцатого июня.

Первые двое суток всё шло так хорошо, что Миша перестал спать. Слово Витте работало: в Рязани состав приняли за сорок минут, Овсянников оказался действительно сволочью и действительно обязательным, вагоны прицепили без разговоров.

На третьи сутки пришла телеграмма.

ОДИННАДЦАТЬ ВАГОНОВ ПРОШЛИ ДВЕНАДЦАТЫЙ СТОИТ ИЗВЕСТЬ

Через час вторая:

ГРАФА НЕ ТА В НАКЛАДНОЙ ПИСАНО ИЗВЕСТЬ БЕЗ УКАЗАНИЯ НЕГАШЁНАЯ ТРЕБУЮТ ПЕРЕОФОРМИТЬ ПО МЕСТУ ОТПРАВЛЕНИЯ ТО ЕСТЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

Миша сидел над бланком.

Тысяча двести пудов негашёной извести, купленной по двенадцати копеек, стояли на путях под Рязанью, потому что человек, писавший накладную в Петербурге, написал «известь» вместо «известь негашёная». Негашёная идёт по особым правилам. Станционный смотритель был совершенно прав. Переписать бумагу можно было только там, где её выписали, то есть за шестьсот вёрст отсюда.

Код Витте не помогал. Код давал место в расписании. Он не давал права поставить одно слово.

Третья телеграмма пришла через двадцать минут и была не от Федота.

ПОЗВОЛЬТЕ ДОЛОЖИТЬ ЧТО ФЕДОТ МАКАРОВИЧ ГОВОРИТ СО СМОТРИТЕЛЕМ УЖЕ ЧЕТВЕРТЬ ЧАСА ГРОМКО ПРОШУ УКАЗАНИЙ СРОЧНО КУЗЬМА ГРОМОВ

Отца он застал в кабинете без доклада, чего никогда себе не позволял.

— Папа́. Мне надо поехать.

Отец поднял голову.

— Куда?

— К узлу. В Рязань или в Козлов, как выйдет. — Миша говорил быстро, боясь, что перебьют. — У меня двенадцатый вагон стоит из-за одного слова в накладной, и переписать его нельзя иначе как отсюда, а пока сюда и обратно — восемь суток. И это первый вагон первой партии. Дальше будет так же, только чаще.

— Пошли человека.

— Человек там уже есть. Двое. Смотритель прав по букве, и мой человек ничего не сделает, потому что он никто.

— А ты кто?

Миша остановился.

— Я тоже никто, — сказал он. — Но я никто, на которого посмотрят.

Отец отложил перо.

За окном шёл дождь, ровный и долгий, какой в июне бывает только на севере.

— На юге объявили, — сказал отец. — В Астрахани. Сегодня утром доложили.