Мишкина Империя

Глава 6

— Тысяча двести пудов извести, — прочёл Бремзе. — Кислоты карболовой на четыреста рублей. Котлов чугунных двадцать. Полотна суровьём триста аршин. — Он поднял глаза. — Ваше высочество, я обязан спросить, по какому случаю.

— По случаю холеры.

— Холеры нет.

— Пока нет.

Бремзе положил лист.

— Я записываю расход по факту, — сказал он. — Факт — это то, что уже случилось. Того, что случится, я записать не могу, потому что не знаю, куда.

— В чрезвычайный.

— Чрезвычайный, — сказал Бремзе с отвращением, — я заводил под ваши настояния и до сих пор считаю его дурной приметой.

Ордынцев сидел в стороне и до сих пор молчал.

— Дело не в кошельке, — сказал он.

Он сегодня опять переставил кресло, и Миша опять это отметил.

— Дело в том, ваше высочество, что вы намерены закупить извести на целый уезд по случаю бедствия, которого нет. Допустим, вы правы и оно будет. Тогда через месяц найдётся человек, который спросит: а откуда, собственно, юный великий князь знал?

— Из циркуляра врачебного отделения.

— Циркуляр разослан по сорока учреждениям, — сказал Ордынцев. — Тридцать девять из них подошьют его в дело. Одно закупит извести на восемь тысяч рублей. Как вы думаете, о котором из сорока станут говорить?

Он развёл руками.

— В России тот, кто первым сказал о беде, обыкновенно и оказывается виноват. Это не злоба, это удобство. Виноватого ищут среди тех, кто уже назван.

Миша молчал.

Сказать было нечего, потому что сказать было нечего.

Он не мог объяснить, что в июне будет Астрахань, в июле Саратов и Хвалынск, что на Волге станут громить больницы, что к осени счёт пойдёт на сотни тысяч. Он знал это так же твёрдо, как знал число в октябре девяносто четвёртого, и это знание было ровно такой же величины и ровно так же бесполезно: его нельзя предъявить, на него нельзя сослаться, оно не считается.

Он тринадцатилетний мальчик, у которого есть предчувствие. В любом веке это стоит одинаково.

— Матвей Карлович, — сказал он. — Сколько стоит пуд извести в июне?

Бремзе не задумался.

— Двенадцать копеек с доставкой до станции. В Козлове, может, четырнадцать.

— А в сентябре?

— В сентябре дороже.

— Насколько?

Бремзе снял очки.

— Смотря по спросу.

— Вот именно, — сказал Миша. — Известь не портится. Она может лежать год, три года, десять лет, и с ней ничего не сделается, если держать её в сухом. Карболовая кислота не портится. Котлы не портятся. Полотно не портится.

Он положил ладонь на лист.

— Мы не покупаем помощь несуществующему бедствию. Мы покупаем известь по двенадцати копеек. Если ничего не случится, у Попечительства будет тысяча двести пудов дешёвой извести, мы раздадим её по школам и больницам и потеряем на этом рублей триста. Если случится — мы будем покупать её по сорок и не найдём.

Бремзе долго смотрел на него.

— Это, — сказал он наконец, — единственный разумный довод, который я слышал в этой комнате за месяц.

Он взял перо.

— Записываю не в чрезвычайный. Записываю в проектный, статьёй «запас несгораемых материалов». — Он подумал. — Известь, впрочем, гасится водой с большим шумом, но по бумаге пусть будет несгораемая.

Ордынцев поднялся.

— Я останусь при своём мнении, — сказал он. — Но возражать больше не стану, потому что довод денежный, а в денежных доводах я вам не судья.

У двери он обернулся.

— И всё-таки, ваше высочество. Откуда вы знаете?

— Ниоткуда, — сказал Миша. — Я боюсь.

Граф посмотрел на него.

— Это, — сказал он, — я как раз понимаю.

Позвали восьмерых. Приехали четверо.

Двое земских из Тамбовской губернии, которым Попечительство оплатило проезд и три дня в Петербурге; старик из городской санитарной части, пришедший, как выяснилось, исключительно из любопытства; и военный, присланный вместо начальника, который занят.

Через двадцать минут они переругались.

Спорили не о том, о чём Миша ожидал. О причинах никто и не заикнулся — Кох, разумеется Кох, кто же теперь спорит. Спорили о кордонах.

Военный доказывал, что уезд надо оцепить, и приводил примеры. Старик из санитарной части отвечал, что кордоны не держат ни одной болезни дольше недели, зато отлично держат хлеб, и что от кордонов бывают беспорядки. Один из земских кричал, что беспорядки бывают не от кордонов, а оттого, что народу ничего не объясняют. Второй земский молчал.

Миша слушал минут десять.

Потом он сделал то, чего в этой жизни не делал ни разу, и удивился, до чего легко это далось.

— Господа.

Они не услышали.

— Господа, — сказал он громче, и они услышали, замолчали, обернулись, и он увидел на четырёх лицах одно и то же выражение: ах да, тут мальчик.

— Я не прошу вас договориться, — сказал Миша. — У меня к вам другая просьба.

Он положил на стол чистый лист.

— Назовите то, что вы все четверо станете делать одинаково. Что бы вы ни думали о кордонах, о причинах и друг о друге. То, в чём вы не расходитесь.

Тишина продлилась довольно долго.

— Воду кипятить, — сказал наконец второй земский, тот, который молчал.

Ему было под пятьдесят, он был желчный, сутулый, в старом сюртуке и говорил так, будто ему заранее надоел собственный ответ.

— Осип Данилович Тарусов, — представился он с опозданием. — Козловского уезда.

— Дальше, Осип Данилович.

— Больного отделить. Отхожие места известью. Бельё кипятить или жечь. Посуду отдельно. О первом случае сообщать немедленно, а не когда третий.

— Шесть, — сказал старик из санитарной части. — И всё верно, между прочим. Тут спорить не о чем.

Миша записал.

Сигнал. Вода. Изоляция. Уборка. Запас. Сообщение.

— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы это было напечатано на одном листе. Крупно. Шесть строк, без единого учёного слова. И чтобы этот лист лежал у каждого фельдшера, у каждого волостного писаря и в каждой школе Козловского уезда.

Военный хмыкнул.

— Печатайте. Читать некому.

— Грамотных в уезде примерно один из шести, — сказал Тарусов. — Но эти один из шести читают вслух, и слушают их внимательно, потому что больше слушать некого.

Он подался вперёд.

— Только вы, ваше высочество, не то делаете.

— А что надо?

— Ничего не надо. — Тарусов усмехнулся. — Я двадцать два года в уезде и знаю, чем это кончится. Вы построите барак. Хороший, чистый, с полами. Поставите туда врача и фельдшера.

— И?