Страница 12 из 79
— Там была ошибка на четыреста шестьдесят два рубля, — прибавил он. — Мне сказали, что это несущественно. Я сказал, что это существенно. Мне сказали ещё раз. — Он помолчал. — Я не подписал.
— И что?
— И ничего. Подписал другой.
Миша посмотрел на него.
— Никанор Степанович. Представьте, что вы приехали в уезд и проверяете склад. У вас не сходится на четыреста пудов. И тут к вам подходит губернатор — не исправник, а губернатор — и говорит, что всё сошлось и что вы, вероятно, устали с дороги.
Бабин побледнел.
Он бледнел долго, всерьёз, и было видно, что он представил себе эту сцену целиком, со всеми подробностями, и что она ему страшна.
— Что вы напишете? — спросил Миша.
— Что не сходится на четыреста пудов, ваше высочество, — сказал Бабин.
И тут же торопливо прибавил:
— Прошу простить.
Гаврила Емельянович Федосеев приехал в четверг, к назначенному часу, минута в минуту.
Миша ждал бороду и поддёвку.
Вошёл человек лет пятидесяти в тёмном английском сюртуке, гладко выбритый, с коротко стриженной седеющей головой и спокойным доброжелательным лицом хорошего врача. Он поклонился ровно так, как следовало, сел ровно тогда, когда предложили, и положил перед собой папку.
— Ведомость я привёз, — сказал он. — Дозволите?
В папке лежала опись. Не записка, не предложение — готовая опись, отпечатанная на машинке, с колонками и итогами.
Мука ржаная, крупа гречневая, соль, известь негашёная, мыло простое. Количество, сорт, цена за пуд, цена с доставкой до станции Козлов, цена с доставкой до волости.
Миша читал и чувствовал, как у него холодеет затылок.
Это была хорошая ведомость. Не «приличная для купца» — хорошая. Лучше всего, что он видел за три недели, включая сводку Особого комитета.
— У вас пишущая машина?
— Вторую весну, — сказал Федосеев. — И телефон в конторе. Ваше высочество не поверит, сколько времени она сберегает. Приказчики сперва плевались, теперь без неё не могут.
— Гаврила Емельянович, — сказал Миша. — Прежде чем мы станем говорить о цене. Три условия.
— Слушаю.
— Первое. В договоре подробная спецификация. Вес, сорт, помол, содержание сора. Не «мука ржаная», а какая именно.
— Пишите, — сказал Федосеев.
— Второе. Наличие товара на складе в Козлове подтверждается до платежа, а не после. Наш человек считает мешки.
— Пусть считает. Дозвольте только приказчика при нём, чтобы не спорили потом.
— Третье. Право внезапной проверки. В любой день, без предупреждения, любого склада, куда пойдёт наш товар.
Федосеев кивнул.
— Согласен.
— Вы даже не подумали.
— А чего думать. — Купец улыбнулся впервые за разговор, и улыбка вышла хорошая, открытая. — Ваше высочество, я торгую двадцать шестой год. У меня половина уезда на подряде. Меня проверяли и земство, и казна, и духовное ведомство, и всякий раз оказывалось, что у меня в порядке. Я к проверке всегда готов, у меня и бумага заготовлена.
Он сказал это без вызова, буднично, и Миша не нашёл, что ответить.
— Одно позволю себе, — прибавил Федосеев. — Когда думаете проверять?
В углу секретарь графа перевернул лист.
— Не знаю, — сказал Миша.
— Я к тому, чтобы приказчика на месте держать. Он у меня в разъездах, а если знать заранее, я его посажу в Козлове, и вашему человеку не придётся ждать.
— Я не знаю, — повторил Миша.
Это была правда. Он действительно не знал, потому что Бабин ещё не составил маршрут, и от того, что он сказал правду, ему почему-то стало легче.
Федосеев кивнул и не настаивал.
Уже поднявшись, он сказал:
— Позвольте одно слово, ваше высочество, не по делу.
— Говорите.
— Прошлой зимой, в январе, в Козловском уезде было худо. — Он говорил ровно, без нажима. — Комитетов было четыре. К февралю осталось полтора. Люди хорошие, благородные, деньги собрали, а как встал вопрос, кто в мороз поедет на станцию и будет три дня ругаться из-за вагонов, — так и разъехались.
Он застегнул сюртук.
— Хлеб тогда возил я. За деньги, само собой, я не благодетель. Но возил я.
И вышел.
Миша сидел и смотрел на закрывшуюся дверь, и ему нечем было это крыть, потому что это была правда, и он это знал.
— Ваше высочество.
В дверях стоял Прохор.
— В шесть верховая. В семь ужин. В восемь у государыни вечер в пользу, вам велено быть и благодарить графиню Стенбок. В девять урок с господином Гейденом, перенесённый с понедельника. — Он выдержал паузу. — Понедельничный урок был перенесён на среду, среда перенесена на сегодня.
— Прохор Саввич, я не успею.
— Не успеете, — согласился Прохор. — Я взял на себя смелость перенести графиню Стенбок на завтра.
— Её можно переносить?
— Её нельзя, — сказал Прохор. — Но я перенёс.
Он оглядел комнату.
Комнат теперь было две. Во второй, бывшей гардеробной, стояли стол, шкаф и Бремзе. На столе лежали пять книг, отношение к тамбовскому губернатору в трёх экземплярах, договор с Федосеевым, лист расходов по собиранию сведений и маршрутное предписание за подписью правителя канцелярии, в котором не было ни слова о великих князьях.
За неполные две недели Попечительство помощи и полезных начинаний произвело больше бумаги, чем личная канцелярия великого князя Михаила Александровича за всю его жизнь.
Вечером у мама́ было людно, светло и пахло цветами.
Графиня Стенбок сказала, что находит начинание умилительным. Апраксина сказала, что молодой человек далеко пойдёт. Кто-то за спиной, кому Миша так и не увидел лица, сказал вполголоса соседке, что это прелестная детская забава и что дай бог продержаться до осени.
Миша поблагодарил за двести рублей.
В четверть двенадцатого, уже у себя, он получил записку от Бабина, доставленную с нарочным, потому что Никанор Степанович не доверял утренней почте.
«Выехал сего числа поездом в 10 ч. 40 м. Прибытие в Козлов ожидаю послезавтра. Предписание при мне. Прошу простить за беспокойство».