Мишкина Империя

— Извольте рассудить. Приходит отношение от Попечительства за подписью правителя канцелярии. Скучная бумага, третья за неделю. Отвечать на неё будет столоначальник, отвечать будет лениво и врать будет лениво. Ленивое враньё, ваше высочество, всегда рассыпается: в нём не сходятся даты, потому что их никто не сверял.

— А если моё имя?

— А если ваше имя, то отвечать будет сам губернатор, и он посадит трёх человек на два дня, и они сведут вам всё так, что вы сорок лет проищете и не найдёте.

Он сказал это спокойно, без всякого торжества, просто сообщая, как устроен мир.

Миша молчал. Ему было немного стыдно и очень интересно.

— Ваше сиятельство, — сказал он. — Вы сейчас научили меня прятаться от собственной власти.

— Я научил вас получать сведения. — Ордынцев вынул из внутреннего кармана небольшую книжечку в потёртом переплёте, что-то вписал туда карандашом и убрал. — Это разные вещи, но пока пусть будут одним.

Миша посмотрел на книжечку.

«Расходы записывает. Или чужие обещания. Скорее расходы — у него сюртук перелицован».

— Теперь дозвольте и мне спросить. — Граф сложил руки на коленях. — Что вы намерены делать с тем, что найдёте?

— Доложить государю.

— Прекрасно. А потом?

Миша помолчал.

— Потом, — сказал он, — я хотел бы это напечатать. Обе цифры. Рядом.

В углу секретарь перевернул лист.

Ордынцев не удивился и не рассердился.

— Где напечатать?

— Где угодно. В листке. Пусть хоть в уездном.

— Зачем?

— Затем, что если это прочтут в уезде, то в следующий раз волостной писарь будет составлять список, зная, что список могут напечатать.

Граф некоторое время смотрел на него, и Миша впервые не смог понять, что у него в лице.

— Ваше высочество, — сказал Ордынцев наконец. — Я не возражаю против правды. Я возражаю против её тиража.

Он собрал перчатки.

— Доложенная правда исправляется. Напечатанная — обсуждается. А обсуждать станут не хлеб. Обсуждать станут, годится ли ещё власть, при которой хлеба не оказалось. Волостной писарь ваш от этого честнее не сделается, а вот двадцать миллионов человек прочтут, что в России воруют хлеб у голодных, и с этим потом жить не мне и не вам.

— Я подумаю, ваше сиятельство.

— Разумеется, — сказал Ордынцев и поднялся.

У двери он обернулся.

— Государь велел мне быть при вас, а не над вами. Я это исполню буквально. Всё, что вам можно, я вам устрою вдвое быстрее, чем вы устроите сами. Всё, чего нельзя, я вам скажу прямо и заранее.

— А если я всё-таки сделаю то, чего нельзя?

— Тогда я доложу государю, — сказал граф. — Тоже прямо и заранее.

Он поклонился и вышел совершенно спокойным.

Секретарь закрыл папку, поклонился отдельно и вышел следом.

Миша так и не спросил, как его зовут.

Матвей Карлович Бремзе прибыл с пятью бухгалтерскими книгами под мышкой.

Книги он купил сам, на свои, накануне, ещё не будучи никуда назначенным. Первой записью в первой книге значилась стоимость пяти книг.

— Тридцать тысяч рублей, — сказал он, ставя их на стол одну на другую. — Это не деньги, ваше высочество. Это повод.

— Повод к чему?

— К беспорядку. — Он открыл верхнюю. — Единая сумма всегда расходуется на то, что случилось последним.

Дальше он объяснил, как будет. Текущий, проектный, научный, стратегический и чрезвычайный. Переброска между ними только записью, за подписью, с указанием причины, потому что причина, написанная на бумаге, обыкновенно оказывается глупее, чем та же причина, произнесённая вслух.

Против чрезвычайного кошелька он возражал по существу.

— Чрезвычайное, ваше высочество, случается преимущественно у тех, кто дурно считает.

— А у тех, кто считает хорошо?

— У тех оно тоже случается, — согласился Бремзе. — Но записано заранее.

Миша слушал этого сухого человека в очках и испытывал чувство, близкое к нежности.

Он знал его. Он знал его лично, только тот носил свитер, ставил в углу листа красное и говорил «денег нет» тем же тоном, каким сообщают о погоде. Он трижды спасал проект, который Миша чуть не угробил вдохновением, и ни разу за это не был поблагодарён.

Сто тридцать лет разницы, а порода не изменилась ни на волос. Мише захотелось пожать ему руку, чего делать было решительно нельзя.

— На первый опыт потребуется тысяч пять, — сказал он.

— Пять тысяч рублей — не сумма, ваше высочество. Это дурная привычка.

Бремзе обмакнул перо.

— С чего начнём?

— С четырёх рублей.

Перо остановилось.

— Простите?

— Я должен четыре рубля лакею Аркадию, — сказал Миша. — Три он потратил в начале мая, рубль на карту.

— На каком основании?

— На таком, что без него я бы не знал про вагоны.

Бремзе снял очки.

— Ваше высочество, — сказал он, — я не спрашиваю, стоило ли оно того. Я спрашиваю, по какой статье это записать. Если я запишу «лакею», ко мне через год придёт ревизор и спросит, отчего Попечительство содержит чужую прислугу. Если я запишу «пособие», это будет ложь, а ложь в первой книге я вести не стану.

Он подумал.

— Расходы по собиранию сведений, — сказал он наконец. — Отдельной строкой, с указанием, что именно собрано. Я заведу лист. Не за что уцепиться, но по крайней мере правда.

Он записал.

Так, четвёртой строкой в первой книге, ниже стоимости самих книг, в Российской империи появилась расходная статья на добывание сведений, и стоила она четыре рубля.

— Теперь второе, — сказал Бремзе, закрывая книгу. — Вам нужен человек в уезде.

— Граф предлагает своего.

— Не берите. — Бремзе сказал это без всякого выражения. — Человек графа будет докладывать графу, и это не подлость, а служба. Вам нужен человек, которому докладывать некому.

— Такие есть?

— Один в приёмной, — сказал Бремзе. — Я велел ему прийти к трём. Он пришёл в половине третьего и сидит.

Никанор Степанович Бабин оказался маленький, узкоплечий, лет под тридцать, в вычищенном до блеска и совершенно потерявшем цвет сюртуке. Войдя, он поклонился три раза подряд и, кажется, забыл, зачем пришёл.

— Служили? — спросил Миша.

— В Государственном контроле, ваше высочество. Четыре года и семь месяцев.

— Отчего ушли?

Бабин посмотрел в пол.

— По несогласию.

— С кем?

— С ведомостью, — сказал Бабин.

Он произнёс это тихо и с таким выражением, будто признавался в чём-то неприличном.