Страница 81 из 123
Одна мысль о том, что самый счастливый день может обернуться трагедией, выбила у меня почву из-под ног.
“А ребенок кто?” — спросил я.
Зачем я это спросил? Почему я спросил именно это?
“Мальчик!” — кивнул доктор. “Сын… Сын!” — пронеслось в голове.
“Не переживайте. Мы постараемся не допустить трагедии. Хоть роды и сложные!” — ободряюще произнес доктор Эмих.
Мальчик… Сын… Маленький генерал Моравиа…
Я вернулся в детскую с ребёнком на руках. Пустая колыбель ждала. Но я не положил его сразу. Почему-то стоял у окна, держа сына, и смотрел вниз, на двор, на карету, на мокрые камни.
Там она провела ночь. В холоде. С больной рукой. С больным желудком. С ненавистью ко мне и с уверенностью, что в доме, куда её не пускают, находится ребёнок, которого надо защитить.
Она не обязана была это делать. Эта мысль пришла неожиданно. И неприятно. Как удар под рёбра. Она не была обязана. Могла уехать домой.
Могла устроить скандал в обществе. Могла написать адвокатам, родственникам, старым знакомым мужа, всем, кто с удовольствием раздувал бы трагедию в доме Моравиа, как огонь в сухой соломе. Могла плакать у портрета дочери. Могла слечь. Могла проклинать меня издалека, в безопасности своего поместья, за высокими стенами.
Но она осталась. Сначала на дороге. Потом в моём доме. Потом в детской. И дошла до правды, которую я не увидел.
Я опустил глаза на сына.
— Твоя бабушка, — произнёс я тихо, почти с раздражением, и слово «бабушка» прозвучало странно, чужеродно в этой комнате, — совершенно невыносимая женщина.
Я задумался над словом “бабушка”. Оно ей совсем не подходило. У нее даже седины не было. Она вполне могла быть родить еще ребенка, если бы вышла замуж второй раз.
Ребёнок спал.
— Упрямая. Наглая. Безрассудная. Не признаёт приказов. Не умеет молчать. Не умеет беречь себя.
Я помолчал. За окном по стеклу медленно стекала дождевая капля, оставляя за собой извилистый, блестящий след.
— И, похоже, умеет защищать тех, кого любит.
Последние слова прозвучали слишком тихо. Я сам едва их услышал. Но услышал. И это было хуже всего. Потому что с этого начинались опасные вещи. Не с желания. Не с нежности. Не с слабости. С уважения. Уважение к врагу всегда было первым шагом к тому, чтобы начать учитывать его волю. А я уже начал.
Карету не трогать грубо. Еду подать тёплую. Лекарства купить. Ребёнка показать утром. В моём присутствии.
Я усмехнулся ещё раз.
— В моём присутствии, — повторил я шёпотом, и звук собственного голоса показался мне подозрительным.
Очень удобно. Очень разумно. Очень дисциплинированно. И совсем не потому, что мне хотелось увидеть, как меняется её лицо, когда она берёт ребёнка на руки. Совсем не поэтому.