Страница 96 из 97
Глава 43
В кинематографе полно сцен, где коматозники приходят в себя в самый идеальный, драматичный момент. Мать воссоединяется с потерянным ребенком, или звучит страстное признание в любви у больничной койки — и вуаля, веки трепещут, герой открывает глаза. Вот только мне сейчас на ум не приходит ни один из этих чертовых фильмов.
— Он пришел в себя и вменяем, сержант Уокер.
Брат милосердия выдает мне эту информацию сухим, казенным тоном и исчезает в коридоре. Мне дважды объяснять не надо. Прайс четко запретил мне соваться к нему, пока он наглухо спит. Соответственно, сейчас зеленый свет.
Прошли всего сутки, но по ощущениям — не меньше недели. На неслушающихся, ватных ногах я поднимаюсь с койки и делаю несколько кругов по унылой палате в белых теннисных носках. На подвешенном под потолком телевизоре по кругу крутят ABC News — походу, единственный канал, который ловит эта допотопная антенна. Я беру с тумбочки пульт и с размаху вырубаю эту дребедень.
Тихо шаркая резиновыми шлепанцами по больничному линолеуму, я направляюсь в соседнее крыло, где лежит Мариус. Здесь непривычно пусто. Изредка мимо проходят медбратья или врачи, но на меня никто не обращает внимания.
И вот я замираю перед дверью с табличкой «3.75». Поправляю выбившуюся прядь волос, заправляя её за ухо, перевожу дыхание и негромко стучу.
— Войдите!
Это его голос! Сердце мгновенно пускается вскачь. Я так боялась за него... Ни за кого и никогда в жизни мне не было так страшно. Даже за себя. Мариус стал для меня кем-то гораздо большим, чем просто командиром. И эти одинокие дни в четырех стенах палаты помогли мне это окончательно признать.
Дрожащими пальцами я нажимаю на ручку и переступаю порог.
Его палата — точная копия моей, разве что чуть просторнее, и вокруг круглого стола стоят три стула вместо двух.
Мариус сидит на постели, облокотившись на приподнятое изголовье. На нем казенная больничная рубаха, ноги укрыты нежно-голубым пледом. Из вены в локтевом сгибе идет трубка капельницы к пищащему аппарату. Выглядит он изможденным, глаза полуприкрыты. Но едва я переступаю порог, как на его лице появляется улыбка! Едва заметная, мимолетная, но это совершенно точно улыбка. И клянусь, ничего прекраснее я в своей жизни не видела.
Слезы облегчения подступают к глазам, а я просто застываю посреди комнаты, не в силах отвести от него взгляд. Он жив. С ним всё в порядке. И он мне улыбается.
— Ты, надо полагать, пришла за ответами, которые я тебе обещал? — негромко басит он, и его губы наконец принимают привычное, слегка суровое положение.
— Надо же... И это первое, о чем ты вспомнил?
— Из головы не идет Лоуренс. Походу, из-за потери крови у меня напрочь отшибло краткосрочную память.
— Зато я всё прекрасно помню, — тихо отзываюсь я. — Всё подтвердилось, да?
Мариус медленно кивает:
— Лоуренс Дюмази... Мы были на задании, когда он внезапно пустил пулю в нашего парня и переметнулся к врагам. Ван Кампен сидел на связи и отдал четкий приказ — ликвидировать на месте. И, как ты понимаешь...
— Ты не смог, — выдыхаю я.
Мариус опускает взгляд на свои руки:
— Я хотел! Честно пытался заставить себя нажать на спуск. Но пальцы словно окаменели. Лоуренс заменил мне отца. Я просто не сумел выстрелить в него.
— А ван Кампен? — уточняю я.
— Ван Кампен крыл меня матом в наушнике и орал, чтобы я кончал его. А потом Лоуренс растворился в темноте, и я палил уже просто в пустоту.
Теперь картина ясна. Я понимающе киваю. В памяти всплывают его слова, сказанные несколько недель назад: «Лишь однажды в жизни я нарушил приказ».
— Значит, это был тот самый раз. И это стало главной ошибкой в моей жизни.
Я тяжело вздыхаю. Как бы мне ни было горько признавать это из-за нашего кровного родства, но он прав.
— Раз Лоуренс был тебе как отец... Получается, у нас тут с тобой вырисовывается какая-то запретная романтика в духе сводных брата и сестры?
Мариус удивленно вскидывает бровь, а затем снова переводит взгляд на одеяло:
— У меня никогда не было отца. Мой родной папаша до смерти забил мать, когда мне едва исполнилось двенадцать. Дальше был детдом. Не скажу, что там был сущий ад — попадались и нормальные воспитатели, и учительница, которая со мной возилась. Но я был глубоко травмирован. До безумия хотел нормальную семью. Наверное, эта травма со мной до сих пор. — Он медленно подтягивает ноги и садится на край койки, едва касаясь босыми ступнями пола. — Именно поэтому я пошел в армию. Я был тем самым психом, который оставался в казарме по выходным и впахивал на износ. Мне вечно казалось мало, я рвался в спецназ. Морские охотники, элита Норвегии, показались мне недостаточно крутыми. Так что я поднял свои документы, воспользовался американским гражданством матери и перевелся в армию США.
— А я-то наивно полагала, что ты пошел в Arctic Counter Squad исключительно ради того, чтобы не видеть баб в своем подразделении. — Я аккуратно подтягиваю стул поближе к кровати и сажусь, из-за чего мне приходится смотреть на него снизу вверх.
— Это была не единственная причина. Но одна из них. Тут я тебе не солгал.
Я задумчиво разглядываю мигающий зеленый диод на его капельнице, вспоминая жуткие слова Лоуренса перед взрывом.
— Это из-за мамы?
Я ловлю его взгляд. Мариус замирает, приоткрыв рот.
— Потеря любимого человека уничтожила меня. Её убили, а я, мелкий пацан, ничем не мог помочь, не мог её защитить. И тогда я поклялся себе, что больше никогда и никого не полюблю — просто чтобы мне снова так же с мясом не вырвали сердце. — Он отводит глаза в сторону. — Но природа брала свое, я рос, гормоны бурлили. Были интрижки, короткие интрижки, в которых я держал глухую эмоциональную оборону. Будем честны: мне нужен был просто трах. А потом я понял, что обычного секса мне мало. Захотелось жесткости. Появилась эта извращенная тяга доминировать, подчинять. Пока в один прекрасный день до меня не дошло, что я шаг за шагом превращаюсь в собственную копию отца-садиста.
Он снова жестко фиксирует мой взгляд:
— И в тот момент я нажал на тормоза. Я ненавижу этого ублюдка каждой клеткой своего тела и хочу, чтобы он сгнил в своей могиле. Но глупо отрицать: я становился его гребаным отражением, и не только внешне. Служба в Arctic Counter Squad стала для меня идеальным легальным способом просто сбежать от этой темы раз и навсегда. — Он горько усмехается и качает головой. — А потом появилась ты.