Самый темный долг

Глава 36

Когда ноги начинают подкашиваться, я, тяжело дыша и насквозь взмокнув от пота, опускаюсь на колени. Изнуренная, я сбрасываю рюкзак со снаряжением и ложусь на лесную землю. Я чувствую запах мха и сырой земли. Слышу, как щебечут незнакомые птицы и шелестят на ветру ветки. Сколько прошло времени? Я не знаю. В любом случае, когда я мысленно прихожу в себя, уже стемнело.

У меня перегорели предохранители — теперь я вне закона.

Мой отряд? Потащит меня под трибунал. Если вообще не расстреляет на месте. Как моего отца.

«Legacy front»? Черт, да они же гребаные террористы! Даже если они не убивали папу, эта организация увязла во всем этом так же, как и Мариус. Как ван Кампен, отдавший приказ стрелять. Как я.

Отверженная и никчемная. Была ли я вообще когда-нибудь кем-то кроме одержимого местью солдата? Была ли я человеком, достойным любви? Сколько Лоуренса сидит в Лорин? Я разглядываю свои ладони. Половина моей ДНК принадлежит террористу и предателю.

Примерно четыре дня — на столько хватит моих запасов еды. Воду я тут наверняка где-нибудь раздобуду. И все же я понятия не имею, что делать дальше. Я уверена лишь в одном: мне позарез нужен спасительный сон. Глубокий сон, после которого я уже не проснусь. Поэтому мне плевать, обнаружат ли штурмовую палатку, которую я прихватила вместе со спальником. И если моя жалкая судьба решит помучить меня дальше и завтра я проснусь в этом лесу отдохнувшей, то, надеюсь, мне явится озарение, как жить дальше!

Целую ночь и полдня я провела в раздумьях. И укрепилась лишь в одном выводе: я презираю «Legacy front» и их бесчеловечную идеологию каждой клеткой своего тела.

Когда я думаю об отце или о Мариусе, я ничего не чувствую. Ни ненависти, ни жажды мести, ни сожаления. Ни доверия, ни надежды, и уж подавно никакой любви. Вакуум в сердце. В сухом остатке сейчас — только отвращение. Омерзение.

Не нужно быть оракулом, чтобы понять: моя жизнь совершила крайне хреновый поворот. Обречена быть изгоем. Отныне я больше не подчиняюсь правилам. Я делаю то, что считаю нужным. И если это окажется ошибкой, последствия будут не хуже моей нынешней реальности.

Это граничит с самоубийством — но мне плевать. Уничтожение моей личности, той женщины, которой я являюсь по документам, не станет потерей, о которой я буду сильно жалеть.

Я поднимаюсь, включаю GPS, вскидываю снаряжение на плечи и отправляю в долгий путь на юг... До озера Искава ходу примерно день, если быть в хорошей форме.

Есть одна история, о которой я мимоходом узнала много лет назад из документалки о вулканах. В Древней Греции жил когда-то один натуралист. Звали его Эмпедокл. Всю жизнь его терзал вопрос, почему происходят извержения вулканов. Он погиб, поднявшись на Этну и бросившись в жерло.

Звучит безумно — но можем ли мы судить об этом сегодня, спустя примерно две с половиной тысячи лет? Мы ничего не знаем о нем и о том, как сильно эта загадка мучила его всю жизнь. Может, ему и так оставалось недолго, и он прекрасно это понимал? С тех пор как я сбежала из отряда, я то и дело думаю об этом.

Пожалуй, я не так уж сильно от него отличаюсь. Террористическая организация похожа на вулкан. Видно только извержение — смерть и разрушения, которые они несут. Но то, что скрывается под поверхностью, и определяет их истинную суть. Мне никогда не понять, почему мой биологический отец решил к ним примкнуть. Но я хочу увидеть это сама. Узнать, ради чего Лоуренс Дюмази был готов пожертвовать жизнью.

Ноги несут меня всё дальше, пока я периодически поглядываю на экран GPS-навигатора. Я прохожу мимо ручья, который кажется достаточно чистым, чтобы набрать питьевой воды. Сухпайки я смогу распределить экономно. По калорийности они рассчитаны на мужчин — явное преимущество.

Мой путь пролегает вдоль дорог, но они достаточно далеко, чтобы оставаться незамеченной. Когда темнеет, я снова подыскиваю подходящее место для палатки и дополнительно маскирую её ветками. Заснуть не получается, и я начинаю выдумывать истории. Версии моей жизни, где всё в итоге оказывается колоссальным недоразумением. Мой отец — внедренный двойной агент. А Мариус прикрыл его, инсценировав смерть? Я поплотнее заворачиваюсь в спальник и тихонько посмеиваюсь над собой. Мой мозг конструирует собственную реальность.

Когда я просыпаюсь, еще темно. Слабый синеватый свет пробивается сквозь нейлоновый тент одноместной палатки, предвещая скорый рассвет. К сожалению, чувствую я себя так же хреново, как и перед сном. Наверное, теперь так будет всегда, пока я как-нибудь не сдохну.

Хруст...

Рефлекторно я задерживаю дыхание и прислушиваюсь.

Наверное, олень или еще какая-то живность.

Или нет?

Осторожно нащупываю рюкзак, где лежат бинокль и прибор ночного видения.

Снова этот звук.

Зверь не стал бы вести себя так — с каждой секундой я понимаю это всё отчетливее.

Еще один щелчок ветки, буквально в двух метрах. С широко распахнутыми глазами я слежу за тенями. Это деревья колышутся на ветру? Или галлюцинации? Я осторожно тянусь к пулемету рядом с собой. Любой шорох спальника сейчас лишний.

Тени увеличиваются. В то же время все мои чувства обостряются, подсказывая: я окружена. Малейшие шорохи, не вписывающиеся в лесные звуки. Колебания света.

Это наделает шуму, но выбора нет. Я осознала, что умру здесь. Честно говоря, по судорожной боли в груди и по ощущению себя пустой тратой ДНК я скучать точно не буду. Но во мне проснулось кое-что еще: голый инстинкт выживания. Он бушует во мне ничуть не слабее, чем жажда покончить со старой жизнью.

Если мне суждено сегодня умереть, то не без боя.

Лежа на спине, я держу пулемет перед собой и смотрю на потолок палатки. В последний раз собираюсь с силами, глубоко вздыхаю и снимаю оружие с предохранителя.

Всё происходит так быстро, что в своем измотанном состоянии я просто не успеваю толком среагировать. Едва раздается щелчок предохранителя, как тент палатки прогибается под тяжестью навалившихся тел. Я еще пытаюсь нажать на спуск, но прижата так плотно, что скорее прострелила бы себе ногу.

Кричащие мужские голоса переговариваются на чужом языке. Всей своей тяжестью двое бойцов вдавливают меня в землю. Нейлон палатки облепил мне лицо. Мне нечем дышать!

Со стоном я извиваюсь, пока ткань палатки со свистом разрезают. Каждое движение мужчин отточено. Мое избитое тело ощущается так, словно по нему проехал трактор. Я судорожно хватаю ртом воздух, когда лицо наконец освобождают. Яркий свет бьет прямо в глаза, заставляя зажмуриться и застонать от боли.