Страница 71 из 82
Глава 52.
Максим Волков
Вода в ванной была ледяной… Я пустил из крана сразу же, не дожидаясь, пока нагреется, будто надеялся, что этот холод выбьет из меня всё: злость, страх, эту тряску, которая начиналась где-то внутри и расходилась по всему телу, заставляя пальцы дрожать так, что я едва мог держать кусок ваты. Перекись шипела на сбитых костяшках, и эта шипучка была почти приятной – она отвлекала от той боли, которая сидела глубже, там, куда не достанет ни зелёнка, ни бинт.
Я смотрел, как розовая вода стекает в слив, унося с собой капли моей крови, и чувствовал, как внутри всё кипит. Не от боли. От несправедливости. Я ведь сам хотел всё рассказать. Хотел сесть с мамой, с отчимом, спокойно, по-взрослому объяснить, что я к ней чувствую. А они всё очернили… Как будто я какой-то неуправляемый, будто склонял её к чему-то, как будто во мне только злость и ничего больше. А я просто не умею смотреть, как обижают тех, кто мне дорог. Это плохо? Это преступление? С каких пор унижение входит в школьную программу?
Я выключил воду, вытер руки жёстким полотенцем, которое пахло домом, и на секунду задержал дыхание, пытаясь собрать себя по кусочкам. Нужно было вернуться. Там ждали. Лиза… Господи, Лиза. Её глаза, когда она смотрела на меня в учительской – полные ужаса, полные мольбы: «Не сорвись, пожалуйста». А я сорвался. Прямо там, за столом, когда отец Лизы начал давить, когда мама пыталась нас защитить, а я вместо того, чтобы сжать кулаки и промолчать, ударил ладонью по столу. Рожа завуча тогда вся скривилась. Казалось, эта тётка меня буквально ненавидит. Нет, она и раньше смотрела на меня искоса, но теперь… Я чувствовал личную неприязнь всем своим телом…
Когда я вернулся на кухню, они все трое сидели за столом: мама, отчим и Лиза. Тишина повисла такая плотная, что её можно было резать ножом. Лиза подняла на меня глаза – красные, опухшие от слёз, но в них всё ещё светилось это упрямое, отчаянное доверие. Она будто спрашивала меня: «Ты в порядке?». Словно для неё, как и всегда, главным было моё состояние, а не своё… Эта жертвенность в ней не умирала несмотря ни на что…
Я не сел. Просто замер у двери, чувствуя себя огромным, неуклюжим, лишним в этой комнате, как слон в посудной лавке, где всё было таким правильным, таким домашним, а я принёс с собой грязь школьной драки и запах чужого страха.
– Извините меня, – голос прозвучал хрипло, будто я его сорвал. Внутри всё нереально болело. – Я сорвался просто... Не надо было так.
Мама вздохнула, провела рукой по лицу, как делала всегда, когда пыталась не сорваться, не накричать, не заплакать. Хотя она и так уже была измучена этими эмоциями.
– Макс, – сказала она тихо, но твёрдо. – Нужно мыслить трезво. Что у тебя с этим мальчиком? Какой конфликт?
– Ранее была ещё одна драка, – буркнул я, опуская глаза. Не хотелось снова всё это вытаскивать, снова видеть, как у мамы сжимаются губы, как отчим качает головой, будто я опять всё испортил.
– Макс… – мама хотела сказать что-то ещё, но голос дрогнул.
– Что? – я поднял голову, и в этом «что» было столько злости, столько обиды, что сам себя испугался. – Я не виноват был. Они сами ко мне цеплялись. С самого начала… Парни могут подтвердить…
Отчим, до этого сидевший молча, наклонился вперёд, его взгляд был тяжёлым, пристальным.
– Вам теперь нужно быть тише воды, ниже травы. Это понятно? Они говорили о заявлении на тебя, Максим.
Я фыркнул, и этот смешок прозвучал горько, почти издевательски, хотя я не хотел издеваться. Просто эта угроза казалась мне такой… мелкой на фоне того, что уже произошло. Да и к тому же, это было дёшево. Какой нормальный пацан стал бы писать заяву из-за разбитого носа?! За такое можно было бы ещё сильнее отхватить, но, походу, этого Артёма наши правила не волновали… Может у мажоров иначе, я не знал. Он уже в школу чуть ли не на «бугатти» ездил.
– Ну и прекрасно. Пусть пишет. Отделаюсь лёгким испугом. Что там? Штраф? Выплачу всё, что надо. Я накопил. На лето копил, на поездку… неважно. Выплачу.
– Макс! – мама резко встала, и в её голосе было столько боли, столько страха за меня, что мне захотелось провалиться сквозь землю. – Так нельзя! Это может быть серьёзно! Не ёрничай, пожалуйста! Он несовершеннолетний! И это уголовно-наказуемо!
Я опустил голову. Сжал кулаки, чувствуя, как ноют разбитые костяшки. Я понимал, что это чревато. Не знал сколько ему, оказалось, семнадцать. Но и не это было важно для меня…
– Они мрази, мам, – прошептал я, и эти слова прозвучали как признание, как что-то очень личное, что я не хотел говорить вслух, но не смог удержать. – Настоящие мрази. Они всё подстроили, чтобы сломать мне жизнь. И Лизе… Они хотят сломать всё.
Мама подошла ко мне, положила руку мне на плечо. Её пальцы были тёплыми, такими родными, и от этого тепла мне вдруг захотелось просто уткнуться ей в плечо и сказать: «Мам, я устал. Я не знаю, как быть». Но я не мог. Я должен был быть сильным. Для Лизы. Для себя. Она это чувствовала…
– Я понимаю, что ты можешь злиться, – тихо сказала она. – Ты вправе. Но не стоит так пылить. Ты всегда был таким… взрывным. Как думаешь, отец этому тебя учил?
– Причём тут это, ма? – процедил я, чувствуя, как снова поднимается эта волна злости. – При чём тут он? Я сам по себе. Я просто не хочу, чтобы из-за меня страдали те, кого я люблю.
– Притом, что я пытаюсь достучаться, – её голос дрожал, но она держалась. – Подумай уже сейчас, пока не нажил проблем всем вокруг. Себе. Лизе. Нам.
Я закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. И кивнул.
– Я буду осторожен, обещаю, мам. И больше этого не повторится. Я… я постараюсь держать себя в руках.
Она ещё секунду смотрела на меня, будто пытаясь прочитать в моих глазах правду, а потом кивнула, словно принимая это обещание, даже если не до конца верила в него. Потому что я уже раз сорвался… Только сейчас всё было куда серьёзнее…
– А теперь идите, – голос отчима прозвучал спокойно, но в нём была та самая твёрдость, которую не оспоришь. Хотя ранее он вообще никогда со мной в таком тоне не разговаривал. – И по разным комнатам, понятно?
Я хотел бы возмутиться, но что толку? Они были правы, наверное…
– Понятно, – кивнул я, не глядя ни на кого, потому что если бы я посмотрел на Лизу, я бы не смог согласиться с ним.
Мы поднялись по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках. В коридоре наверху было темно, только узкая полоска света из приоткрытой двери падала на пол. Я уже собирался пойти в конец коридора до своей комнаты, но Лиза схватила меня за руку, сжала так крепко, будто боялась, что если отпустит, я исчезну навсегда.