Рыжий

— Что она ждёт, когда до тебя наконец дойдёт всё самостоятельно.

Он задумчиво покрутил вилку в руках.

— Если честно… я об этом вообще не думал.

— Это я уже понял.

— И что теперь делать?

Я тяжело вздохнул.

— Для начала перестань считать, что Гермиона умеет читать мысли. Потом подойди к ней. Нормально. По-человечески. И пригласи её на бал.

— Просто пригласить?

— Да.

— И всё?

— Нет. После этого постарайся не испортить всё какой-нибудь гениальной фразой вроде: «Я думал, это и так очевидно».

Гарри виновато почесал затылок.

— Вообще-то… именно это я и собирался сказать.

Я молча посмотрел на него, потом перевёл взгляд в потолок.

— Видимо, Распределяющая шляпа отправила тебя в Гриффиндор исключительно потому, что для Когтеврана существовал минимальный проходной балл.

— Эй!

— Не обижайся. Я говорю это исключительно как человек, который очень не хочет потом собирать тебя по кускам после разговора с Гермионой.

Гарри некоторое время молчал.

— Если честно, я действительно об этом даже не задумывался, — наконец признался он, подняв на меня взгляд. — Мне казалось, что раз мы уже встречаемся, то всё это как-то… само собой разумеется. Я вообще не думал, что для Гермионы это может быть настолько важно.

— Вот именно, что не думал, — хмыкнул я. — А Гермиона, между прочим, думала. И, готов поспорить, уже несколько дней ждёт, когда ты наконец сообразишь сделать совершенно очевидную вещь.

Гарри виновато усмехнулся.

— Звучит так, будто я уже успел серьёзно всё испортить.

— Пока нет. Но ты уверенно двигался в правильном направлении. Ещё пару дней подобных размышлений, и Гермиона вполне могла бы решить, что ты просто не захотел сделать даже такую мелочь. А потом сидел бы и искренне не понимал, почему она на тебя обиделась. Самое смешное, что виноватым ты бы себя при этом тоже не чувствовал, потому что с твоей точки зрения ничего плохого не произошло.

Он тяжело выдохнул и покачал головой.

— Когда ты так объясняешь… действительно звучит не очень.

— Не «не очень», а катастрофически. Причём это тот редкий случай, когда катастрофу ещё можно предотвратить без применения спасательных отрядов в моём лице и близнецов.

Гарри рассмеялся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Хорошо. Тогда после ужина найду её и…

— Нет.

— В смысле «нет»?

— В самом прямом. Не после ужина. Не вечером. Не когда закончишь тренировку. Не когда звёзды выстроятся в правильном порядке. Сейчас.

Гарри удивлённо моргнул.

— Сейчас? Рон, мы вообще-то ещё сидим в Большом зале.

— И что? Библиотека никуда не убежала. Гермиона, скорее всего, именно там. Если не там, значит, в гостиной. Если не в гостиной, значит, где-нибудь по дороге между ними. Поверь, найти Гермиону значительно проще, чем потом объяснять ей, почему ты решил откладывать приглашение ещё на несколько дней.

— Не знаю… Может, всё-таки стоит сначала придумать, что именно сказать? Не хочется подойти к ней и начать мямлить какую-нибудь ерунду.

Я устало потёр переносицу.

— Гарри, ты сейчас совершаешь классическую ошибку всех неопытных романтиков. Тебе кажется, что существует какое-то идеальное приглашение, после которого заиграют фанфары, потолок Большого зала осыплет вас лепестками роз, а Дамблдор незаметно смахнёт слезу умиления. Спешу тебя разочаровать: так не бывает. Гермионе нужен не идеально написанный текст. Ей нужен ты, который подошёл к ней по собственной инициативе.

— Знаешь… когда ты так говоришь, всё действительно кажется гораздо проще.

— Потому что оно и есть проще. Это ты зачем-то пытаешься превратить обычное приглашение на бал в переговоры о заключении международного мирного договора.

Он покачал головой и решительно поднялся из-за стола.

— Ладно. Убедил. Пойду искать Гермиону, пока ты не придумал ещё десяток причин, почему я полный идиот.

Я тоже поднялся и хлопнул его по плечу.

— Не переживай. Десяток причин я уже давно придумал. Просто сегодня ограничусь одной. Иди, пригласи девушку на бал и хотя бы раз в жизни создай себе проблему поменьше той, которую потом пришлось бы героически решать.

И уже выходя из Большого зала, я совершенно случайно — и, каюсь, исключительно по собственной непроходимой глупости — бросил взгляд на стол Слизерина. Эх… как же всё-таки тяжка и несправедлива моя жизнь. Ну вот зачем, спрашивается, я это сделал? Я возвёл глаза к потолку и мысленно взмолился всем существующим и несуществующим силам, умоляя послать мне ещё хоть немного терпения и выдержки.

Всё дело было в том, что за столом змеиного факультета сидел Драко Малфой и бросал настолько тоскливые, буквально щенячьи взгляды в сторону стола Гриффиндора — а если быть точным, на одну конкретную рыжеволосую особу, — что на это начали обращать внимание даже сидящие рядом с ним слизеринцы. Ну уж нет! Только не сегодня и точно не в ближайшие два дня. Я обязательно с этим разберусь… наверное… скорее всего. По крайней мере, я честно постараюсь хоть что-нибудь сделать.

Но сейчас у меня были совершенно другие заботы. К чёрту все посторонние мысли! Мне нужно было срочно бежать к себе в спальню, чтобы забрать гигантский красный бант, моток ленточек и кучу цветов для завершения подарка. И я искренне надеялся, что ни один встречный студент не додумается спросить, зачем Рональду Уизли понадобилось красться по коридорам с охапкой розовых лент в обнимку с огромным бантом, иначе кто-то гарантированно получит проклятием прямо в лоб…

И вот, спустя два дня, я стоял весь при параде — ну, насколько это вообще возможно, просто надев нормальную свежую рубашку и приличные брюки, — возле кареты Шармбатона. Местные обитатели, кажется, уже вообще перестали удивляться моему присутствию, поскольку возле этой огромной махины меня видели значительно чаще, чем в коридорах Хогвартса.

Проходящие мимо парни бросали на меня откровенно завистливые, а порой и гневные взгляды, что неимоверно тешило моё эго. Да-да, господа, завидуйте молча. Самая красивая девушка в радиусе сотен миль — моя, так что идите и найдите себе другую француженку. Спойлер: у вас не выйдет.

Дверь кареты открылась, и на меня с уже ставшим привычным боевым кличем: «Рон!» — вылетела маленькая белокурая бестия. Она с разбегу повисла на мне, искренне пытаясь задушить в своих объятиях, наивно полагая, что именно так нормальные люди выражают глубокую привязанность и радость.